14 глава все той же книжки. :)
Feb. 25th, 2006 01:22 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
aleineВот! Не везде у Гамильтон порнуха! Местами - энтомологические описания. ;)
ГЛАВА 14
Шалфей, стоя на цыпочках и почти уткнувшись носом в стекло, гляделся в зеркало над комодом. Он разглядывал свои новые глаза, которые его, кажется, совершенно зачаровали. А меня, кажется, совершенно зачаровал он. Каждый раз, как он попадался мне на глаза, я прилипала к нему взглядом. Просто не могла справиться с собой. Кожа у него была такая нежно-желтая, словно его выкупали в солнечном свете. Он весь был точеный как статуэтка: от ступней – вот так, когда привстал на носочки, – через икры и бедра, через округлость ягодиц, гладкую спину, разлет плеч, и до самых кончиков сложенных за спиной крыльев.
Широкая желтая полоса с ярко-синим напылением и пятнами оранжевого и красного сияла ярче, чем когда-либо. Черные жилки, каркас для нежно-желтой материи крыльев, казались широкими и четкими, как миниатюрные дороги; наверное, я могла бы проложить по ним путь и оказаться где-то в другом месте. В волшебном месте, где ко мне на зов слетелись бы крылатые любовники, и не было забот. И трона. И убийц.
Я нахмурилась и закрыла глаза руками, чтобы не видеть блистательного зрелища: Шалфея у зеркала. Не так уж мне хотелось попасть в то место… Хотя, конечно, здесь я кривила душой. Разве не самое мое заветное желание – жить так, чтобы в мою постель стремились потому, что хотят меня, или любят по-настоящему, или хотя бы симпатию испытывают, а не потому, что я наследница трона и дочь Эссуса? Настоящий гламор, настоящие чары питаются вашими же чаяниями и желаниями. Чем они интимнее, чем больше скрыты, тем труднее устоять.
В холодной тьме под закрытыми веками я сосредоточилась на ритме дыхания. Когда Шалфей не маячил перед глазами, было полегче. Я смогла начать думать о чем-то еще, кроме секса, который у нас только что был и которого мне хотелось еще, хотелось трогать крылья, узнать, могут ли широкие черные жилки и вправду проложить дорожку к самым заветным мечтам…
Стоп, Мередит! Не туда. Я попыталась не думать совсем, а только считать вдохи и выдохи. Я глубоко вдыхала и медленно выдыхала. Когда пульс поуспокоился, я бросила считать частые глубокие вдохи, и перешла к обычному счету. Досчитав до шестидесяти, я медленно отвела руки.
Я смотрела на живот - такой рельефный, что казался ненастоящим. Я знала, чей он. Я глянула вверх и обнаружила грудь, а потом и лицо Риса.
- Как ты себя чувствуешь, Мерри?
Я качнула головой.
- Не знаю, - прошептала я, словно боялась заговорить вслух. До этого момента я и не понимала, что напугана. Но чего я боюсь?
Я почувствовала движение кровати, и только потом поняла, что у меня за спиной Никка. Он уже не казался обжигающе-горячим, зато будто хранил тепло самой земли. Тепло, которое остается в жирной коричневой почве и хранит семена, и защищает от долгой зимы маленьких зверушек. Когда руки молодого стража легли мне на плечи, мне показалось, что меня завернули в самое теплое и мягкое одеяло в мире. Так тепло, так уютно и спокойно, что кажется – можно свернуться калачиком и заснуть на полгода, а потом встать свежим и новым, и земля тоже словно родится заново. Магия самой весны была в этих ладонях.
Что-то, наверное, отразилось на моем лице, хотя был ли это страх, желание или еще что-то – одна Богиня знает, потому что я не знала точно. Рис опять спросил:
- Что с тобой, Мерри?
- Позови Дойля, - прошептала я. Только это мне и удалось сказать, прежде чем Никка развернул меня к себе и запечатлел поцелуй на изгибе шеи. И я утонула в благоухании свежевспаханной земли и густом аромате весенней зелени. Его губы пахли весенним дождем. Мои руки скользнули на его плечи и наткнулись на крылья – отчего я открыла глаза и прервала поцелуй, чтобы взглянуть за плечи Никки на их новый облик.
Когда крылья были лишь рисунком на спине Никки, детали различались с трудом. Сейчас же их ширь и яркие краски двумя храмами возвышались над плечами стража. Основной тон был бледно-бежевый, как светлая львиная шкура, а кончики верхних крыльев будто окунули в темно-розовую и красновато-лиловую краску. По краю крыльев шел волнистый фестончатый рисунок из темных лиловых линий, перемежающихся с белыми и фиолетовыми, отороченный сбоку красновато-коричневым, словно на загар легла прядь темно-рыжих волос. Эта зубчатая радужная полоса – лиловый, белый, фиолетовый и красно-коричневый – на нижних крыльях дублировалась, и бежевый фон по бокам от нее был золотистого оттенка. На верхних крыльях красовался «глазок» больше моей ладони размером, зеленовато-синий в центре, окаймленный черной, желтой (почти совпадавшей по тону с общим бледным фоном) и ярко-голубой полосками, и над этим ярким «глазом» лежал красно-фиолетовый штрих, словно психоделическая бровь. Второй глазок – на нижних крыльях – был больше моей головы, походил на сияющее голубовато-зеленое озерко, и каждое кольцо красок в нем было оконтурено черной линией, словно нарочно подчеркивавшей цвета. Светло-желтое кольцо вокруг искрящегося голубовато-зеленого центра, потом мерцающая синяя линия и надо всем – изогнутая полоса красновато-лилового. Внешнее черное кольцо у больших глазков было крупнее, и этот густой черный бархат, окружавший великолепие красок, омывался розово-оранжевым морем. Зубчатая цветная полоса обтекала край нижних крыльев, как и на верхних: лиловый, белый, фиолетовый и красно-коричневый лились рядом с ярким розовым и оранжевым и уходили вместе в длинные изогнутые «хвосты», так что эти дополнительные украшения крыльев казались темными из-за густоты цветных линий.
Нижняя поверхность крыльев казалась приглушенной копией верхней, и только глазки сияли насквозь с той же ослепительной яркостью. Густые каштановые волоски словно шелковистым мехом прикрывали основания крыльев, так что я не видела место, где они отходили от спины Никки.
Никка целовал меня в щеку, но я не могла оторвать глаз от его крыльев. Когда он добрался до подбородка, а я так и не взглянула на него, он слегка куснул меня в шею. Я ахнула, но в лицо ему так и не посмотрела. Он выбрал местечко ниже на шее и укусил посильнее. Достаточно сильно, чтобы я зажмурилась, а когда я открыла глаза, передо мной было его лицо.
Лицо было то же, что и прежде, это был Никка, но все же совсем другой. В нем появилась какая-то одержимость, в глазах, на лице, на губах я читала вопрос. Я видела в карих глазах, что он чего-то хочет. Пульс бешено забился. Меня напугало желание на лице стража. Не желание даже, потребность.
Он низко рыкнул.
- Я хочу впиться в тебя зубами. Я хочу кормиться тобой! – Он схватил меня за руки, сжал их до синяков, в глазах вспыхнул страх: - Что это со мной? Во что я превращаюсь?!
- Ты голоден? – Я слышала, как задаю вопрос, но не помнила, как он пришел мне в голову. Пульс замедлился, я чувствовала спокойствие, умиротворение.
Никка мотнул головой.
- Нет, ни есть, ни пить я не хочу. – Он встряхнул меня, потом вроде опомнился. Я видела, как он пытается разжать хватку на моих руках, но он так и не отпустил меня. – Я хочу тебя, Мерри, тебя.
- Хочешь секса?
- Да… нет. – Он нахмурился, а потом завопил от отчаяния. – Я не знаю, чего я хочу!
Он ошарашенно на меня посмотрел:
- Я хочу тебя, но так, словно ты и пища, и питье, и секс.
Я кивнула и положила руки ему на локти. Даже там кожа у него была мягкая. Была ли она такой нежной до того, как у него выросли крылья? Я не могла припомнить. Я вообще не могла припомнить Никку без крыльев. Словно он стал настоящим только когда крылья вырвались у него из спины.
- Она – Богиня, - проговорил Дойль от порога. – Любой из нас жаждет прикосновения божества.
В центре своего неестественного спокойствия я понимала, что он прав.
- Я могу превратить его в то, чем желает его видеть Богиня, сейчас, этой ночью.
- Но она – Богиня, а ты – смертная, и тебе нужно больше сна, чем ей, - возразил Дойль, скользя в комнату, словно обрывок самой тьмы. Он подошел к дальнему краю постели и нагнулся, после секундного колебания. Он так и остался на коленях у кровати, но давление на меня, о котором я прежде и не подозревала, ослабело. Я смогла дышать, и пульс вернулся к бешеному ритму. Страх возник опять, с выплеском адреналина, от которого у меня голова пошла кругом, но тут же исчез – так же быстро, как появился. Никка растерянно моргал.
- Что это было, вот сейчас? Что это было? – Он выпустил мои руки и осторожно попятился по постели, стараясь не повредить крылья.
Дойль не двинулся с места.
- Похоже, чаша обладает собственной волей.
- О чем ты? – спросила я.
- Она распуталась и упала там, под кроватью.
Я обошла кровать и увидела, что он вытащил чашу из-под кровати, потянув за край шелковой наволочки, на которой она по-прежнему лежала, хоть уже и развернутая.
- Я ее завернула, Дойль. Даже если б она упала, она не могла так аккуратненько развернуться, да еще и шелк разгладить.
Дойль посмотрел на меня, стоя на колене и сжимая уголок шелка большим и указательным пальцами.
- Я уже сказал, Мерри, чаша имеет свою волю, но будь я на твоем месте, я убрал бы ее подальше от постели. Или ты будешь очень весело проводить каждую ночь, когда кто-то из нас будет с тобой.
Я вздрогнула:
- Да в чем дело, Дойль?
- Богиня решила вновь заняться нашими делами, насколько я понял.
- Расшифруй, пожалуйста.
Он посмотрел мне в глаза.
- Чаша вернулась, и в день ее возвращения милость Ее пролилась на нас снова. Кромм Круах опять среди нас, как и Конхенн. Те из нас, кто были богами, вернулись к прежней славе, и те, кто богами не были, приобретают силы, о которых им и не мечталось.
- Богиня использует Мерри как посланника, - сказал Рис, но нахмурился и качнул головой: - Нет, скорее Мерри напоминает живую версию чаши. Она наполняется благодатью и проливает ее на нас.
- Я не имею отношения к тому, что сила вернулась к тебе, - буркнула я, положив руки на бедра.
Рис улыбнулся.
- Может, и так.
- Ты был в той комнате, - припомнил Дойль. Я посмотрела на него и встряхнула головой:
- Нет, Дойль, с Мэви и Морозом совсем не то произошло, что с Рисом.
Дойль поднялся и провел руками по незастегнутым джинсам, словно пытался стереть с пальцев какое-то ощущение. Какое? Силы, магии, прикосновения шелка? Я едва не задала вопрос, но Шалфей меня перебил:
- Посмотри на мои глаза, Дойль, посмотри – вот что сделала наша прелестная Мерри!
Шалфей обежал кровать, чтобы дать Дойлю полюбоваться его глазами.
- Рис мне сказал, что твои глаза теперь трехцветны.
Крылья Шалфея чуть обвисли, словно от разочарования, что его новость подпортили.
- Я теперь сидхе, Мрак, что ты на это скажешь?
Губы Дойля чуть искривила усмешка, какой я у него еще не видела. У кого-нибудь другого я бы эту усмешку назвала жестокой.
- А ты не пробовал еще уменьшаться?
- А что такого? – насторожился Шалфей.
Дойль пожал плечами, улыбка стала заметней.
- Ты пробовал сменить форму с тех пор, как изменились твои глаза? Просто ответь.
Шалфей замер, стоя между мной и Дойлем, и я увидела, как затрепетали его крылья, словно цветок на сильном ветру. Он вздрогнул еще раз и еще, а потом запрокинул голову и завыл. Без слов, без надежды – отчаянный, щемящий плач.
Я будто приросла к месту, пока не затихли последние отзвуки этого крика.
- Что случилось?! – Я потянулась к его плечу поверх крыла. Он отпрыгнул.
- Не тронь меня! – Он попятился к двери. За его спиной возник Мороз, и Шалфей отдернулся и от него. Он, похоже, нас всех боялся.
- Что случилось? – снова спросила я.
- Для крылатых быть сидхе имеет свою цену, - бросил Дойль со злорадной ноткой. Я уже догадывалась, что у них вышла какая-то грызня, но я и не представляла, насколько она была злобной. В жизни не видела, чтобы Дойль опускался до подколок.
Шалфей ткнул пальцем в сидящего на кровати Никку:
- Он о крыльях не знает ничегошеньки! Он никогда не плыл над весенним лугом, не знал, как чист и медвян может быть ветер! – Он стукнул кулаком в голую грудь. – Но я знаю! Знаю!
- Я не понимаю, - сказала я. – Что такого страшного для Шалфея в том, что он стал сидхе?
- Ты украла у меня крылья, Мерри, - ответил он, и на лице появилось выражение такой невыносимой утраты, что я потянулась к нему. Мне надо было его обнять. Прикоснуться к нему. Попытаться стереть это выражение из его глаз.
Он выставил мне навстречу бледную желтую ладонь.
- Нет, довольно, Мерри. С меня на сегодня сидхе довольно.
Рис откашлялся, и звук как будто испугал Шалфея. Он обернулся и обнаружил, что Рис стоит почти вплотную к нему, пройдя к зеркалу через всю комнату. Шалфей загнанно огляделся, словно ища выход из ловушки, в которую мы его поймали. Мороз и правда перегораживал единственный выход, но Шалфей не был в ловушке. Во всяком случае, в том, что я называла ловушкой..
Шалфей опять указал на Никку:
- Знаешь, как мы звали бы его, если бы он с такими крыльями родился?
Все вокруг попытались состроить непроницаемые лица, хотя получилось в результате все от сарказма до высокомерия. Рис сказал, наконец:
- Я сдаюсь. Как вы звали бы Никку, если бы он родился с крыльями?
- Проклятым! – выплюнул Шалфей, словно слова грязнее в мире не было.
- Проклятым, почему? – не могла понять я.
- У него есть крылья, а летать он не может, Мерри. Он слишком тяжел, чтобы крылья ночного мотылька могли поднять его в воздух. – Шалфей стукнул себя по груди: - Как и я теперь слишком тяжел для моих.
- Что тут у вас?.. – спросил с порога Гален, протирая глаза. Его спальня отсюда была дальше всего.
Никто из нас не успел сказать ни слова, как Шалфей промаршировал к нему, протиснувшись мимо Мороза.
- Глянь, глянь, во что меня превратили!
Гален вытаращился на Шалфея:
- Что… Твои глаза!
Шалфей оттолкнул его с пути, прошипев через крылатое плечо еще одну фразу:
- Злые, злые сидхе!
И ушел.
ГЛАВА 14
Шалфей, стоя на цыпочках и почти уткнувшись носом в стекло, гляделся в зеркало над комодом. Он разглядывал свои новые глаза, которые его, кажется, совершенно зачаровали. А меня, кажется, совершенно зачаровал он. Каждый раз, как он попадался мне на глаза, я прилипала к нему взглядом. Просто не могла справиться с собой. Кожа у него была такая нежно-желтая, словно его выкупали в солнечном свете. Он весь был точеный как статуэтка: от ступней – вот так, когда привстал на носочки, – через икры и бедра, через округлость ягодиц, гладкую спину, разлет плеч, и до самых кончиков сложенных за спиной крыльев.
Широкая желтая полоса с ярко-синим напылением и пятнами оранжевого и красного сияла ярче, чем когда-либо. Черные жилки, каркас для нежно-желтой материи крыльев, казались широкими и четкими, как миниатюрные дороги; наверное, я могла бы проложить по ним путь и оказаться где-то в другом месте. В волшебном месте, где ко мне на зов слетелись бы крылатые любовники, и не было забот. И трона. И убийц.
Я нахмурилась и закрыла глаза руками, чтобы не видеть блистательного зрелища: Шалфея у зеркала. Не так уж мне хотелось попасть в то место… Хотя, конечно, здесь я кривила душой. Разве не самое мое заветное желание – жить так, чтобы в мою постель стремились потому, что хотят меня, или любят по-настоящему, или хотя бы симпатию испытывают, а не потому, что я наследница трона и дочь Эссуса? Настоящий гламор, настоящие чары питаются вашими же чаяниями и желаниями. Чем они интимнее, чем больше скрыты, тем труднее устоять.
В холодной тьме под закрытыми веками я сосредоточилась на ритме дыхания. Когда Шалфей не маячил перед глазами, было полегче. Я смогла начать думать о чем-то еще, кроме секса, который у нас только что был и которого мне хотелось еще, хотелось трогать крылья, узнать, могут ли широкие черные жилки и вправду проложить дорожку к самым заветным мечтам…
Стоп, Мередит! Не туда. Я попыталась не думать совсем, а только считать вдохи и выдохи. Я глубоко вдыхала и медленно выдыхала. Когда пульс поуспокоился, я бросила считать частые глубокие вдохи, и перешла к обычному счету. Досчитав до шестидесяти, я медленно отвела руки.
Я смотрела на живот - такой рельефный, что казался ненастоящим. Я знала, чей он. Я глянула вверх и обнаружила грудь, а потом и лицо Риса.
- Как ты себя чувствуешь, Мерри?
Я качнула головой.
- Не знаю, - прошептала я, словно боялась заговорить вслух. До этого момента я и не понимала, что напугана. Но чего я боюсь?
Я почувствовала движение кровати, и только потом поняла, что у меня за спиной Никка. Он уже не казался обжигающе-горячим, зато будто хранил тепло самой земли. Тепло, которое остается в жирной коричневой почве и хранит семена, и защищает от долгой зимы маленьких зверушек. Когда руки молодого стража легли мне на плечи, мне показалось, что меня завернули в самое теплое и мягкое одеяло в мире. Так тепло, так уютно и спокойно, что кажется – можно свернуться калачиком и заснуть на полгода, а потом встать свежим и новым, и земля тоже словно родится заново. Магия самой весны была в этих ладонях.
Что-то, наверное, отразилось на моем лице, хотя был ли это страх, желание или еще что-то – одна Богиня знает, потому что я не знала точно. Рис опять спросил:
- Что с тобой, Мерри?
- Позови Дойля, - прошептала я. Только это мне и удалось сказать, прежде чем Никка развернул меня к себе и запечатлел поцелуй на изгибе шеи. И я утонула в благоухании свежевспаханной земли и густом аромате весенней зелени. Его губы пахли весенним дождем. Мои руки скользнули на его плечи и наткнулись на крылья – отчего я открыла глаза и прервала поцелуй, чтобы взглянуть за плечи Никки на их новый облик.
Когда крылья были лишь рисунком на спине Никки, детали различались с трудом. Сейчас же их ширь и яркие краски двумя храмами возвышались над плечами стража. Основной тон был бледно-бежевый, как светлая львиная шкура, а кончики верхних крыльев будто окунули в темно-розовую и красновато-лиловую краску. По краю крыльев шел волнистый фестончатый рисунок из темных лиловых линий, перемежающихся с белыми и фиолетовыми, отороченный сбоку красновато-коричневым, словно на загар легла прядь темно-рыжих волос. Эта зубчатая радужная полоса – лиловый, белый, фиолетовый и красно-коричневый – на нижних крыльях дублировалась, и бежевый фон по бокам от нее был золотистого оттенка. На верхних крыльях красовался «глазок» больше моей ладони размером, зеленовато-синий в центре, окаймленный черной, желтой (почти совпадавшей по тону с общим бледным фоном) и ярко-голубой полосками, и над этим ярким «глазом» лежал красно-фиолетовый штрих, словно психоделическая бровь. Второй глазок – на нижних крыльях – был больше моей головы, походил на сияющее голубовато-зеленое озерко, и каждое кольцо красок в нем было оконтурено черной линией, словно нарочно подчеркивавшей цвета. Светло-желтое кольцо вокруг искрящегося голубовато-зеленого центра, потом мерцающая синяя линия и надо всем – изогнутая полоса красновато-лилового. Внешнее черное кольцо у больших глазков было крупнее, и этот густой черный бархат, окружавший великолепие красок, омывался розово-оранжевым морем. Зубчатая цветная полоса обтекала край нижних крыльев, как и на верхних: лиловый, белый, фиолетовый и красно-коричневый лились рядом с ярким розовым и оранжевым и уходили вместе в длинные изогнутые «хвосты», так что эти дополнительные украшения крыльев казались темными из-за густоты цветных линий.
Нижняя поверхность крыльев казалась приглушенной копией верхней, и только глазки сияли насквозь с той же ослепительной яркостью. Густые каштановые волоски словно шелковистым мехом прикрывали основания крыльев, так что я не видела место, где они отходили от спины Никки.
Никка целовал меня в щеку, но я не могла оторвать глаз от его крыльев. Когда он добрался до подбородка, а я так и не взглянула на него, он слегка куснул меня в шею. Я ахнула, но в лицо ему так и не посмотрела. Он выбрал местечко ниже на шее и укусил посильнее. Достаточно сильно, чтобы я зажмурилась, а когда я открыла глаза, передо мной было его лицо.
Лицо было то же, что и прежде, это был Никка, но все же совсем другой. В нем появилась какая-то одержимость, в глазах, на лице, на губах я читала вопрос. Я видела в карих глазах, что он чего-то хочет. Пульс бешено забился. Меня напугало желание на лице стража. Не желание даже, потребность.
Он низко рыкнул.
- Я хочу впиться в тебя зубами. Я хочу кормиться тобой! – Он схватил меня за руки, сжал их до синяков, в глазах вспыхнул страх: - Что это со мной? Во что я превращаюсь?!
- Ты голоден? – Я слышала, как задаю вопрос, но не помнила, как он пришел мне в голову. Пульс замедлился, я чувствовала спокойствие, умиротворение.
Никка мотнул головой.
- Нет, ни есть, ни пить я не хочу. – Он встряхнул меня, потом вроде опомнился. Я видела, как он пытается разжать хватку на моих руках, но он так и не отпустил меня. – Я хочу тебя, Мерри, тебя.
- Хочешь секса?
- Да… нет. – Он нахмурился, а потом завопил от отчаяния. – Я не знаю, чего я хочу!
Он ошарашенно на меня посмотрел:
- Я хочу тебя, но так, словно ты и пища, и питье, и секс.
Я кивнула и положила руки ему на локти. Даже там кожа у него была мягкая. Была ли она такой нежной до того, как у него выросли крылья? Я не могла припомнить. Я вообще не могла припомнить Никку без крыльев. Словно он стал настоящим только когда крылья вырвались у него из спины.
- Она – Богиня, - проговорил Дойль от порога. – Любой из нас жаждет прикосновения божества.
В центре своего неестественного спокойствия я понимала, что он прав.
- Я могу превратить его в то, чем желает его видеть Богиня, сейчас, этой ночью.
- Но она – Богиня, а ты – смертная, и тебе нужно больше сна, чем ей, - возразил Дойль, скользя в комнату, словно обрывок самой тьмы. Он подошел к дальнему краю постели и нагнулся, после секундного колебания. Он так и остался на коленях у кровати, но давление на меня, о котором я прежде и не подозревала, ослабело. Я смогла дышать, и пульс вернулся к бешеному ритму. Страх возник опять, с выплеском адреналина, от которого у меня голова пошла кругом, но тут же исчез – так же быстро, как появился. Никка растерянно моргал.
- Что это было, вот сейчас? Что это было? – Он выпустил мои руки и осторожно попятился по постели, стараясь не повредить крылья.
Дойль не двинулся с места.
- Похоже, чаша обладает собственной волей.
- О чем ты? – спросила я.
- Она распуталась и упала там, под кроватью.
Я обошла кровать и увидела, что он вытащил чашу из-под кровати, потянув за край шелковой наволочки, на которой она по-прежнему лежала, хоть уже и развернутая.
- Я ее завернула, Дойль. Даже если б она упала, она не могла так аккуратненько развернуться, да еще и шелк разгладить.
Дойль посмотрел на меня, стоя на колене и сжимая уголок шелка большим и указательным пальцами.
- Я уже сказал, Мерри, чаша имеет свою волю, но будь я на твоем месте, я убрал бы ее подальше от постели. Или ты будешь очень весело проводить каждую ночь, когда кто-то из нас будет с тобой.
Я вздрогнула:
- Да в чем дело, Дойль?
- Богиня решила вновь заняться нашими делами, насколько я понял.
- Расшифруй, пожалуйста.
Он посмотрел мне в глаза.
- Чаша вернулась, и в день ее возвращения милость Ее пролилась на нас снова. Кромм Круах опять среди нас, как и Конхенн. Те из нас, кто были богами, вернулись к прежней славе, и те, кто богами не были, приобретают силы, о которых им и не мечталось.
- Богиня использует Мерри как посланника, - сказал Рис, но нахмурился и качнул головой: - Нет, скорее Мерри напоминает живую версию чаши. Она наполняется благодатью и проливает ее на нас.
- Я не имею отношения к тому, что сила вернулась к тебе, - буркнула я, положив руки на бедра.
Рис улыбнулся.
- Может, и так.
- Ты был в той комнате, - припомнил Дойль. Я посмотрела на него и встряхнула головой:
- Нет, Дойль, с Мэви и Морозом совсем не то произошло, что с Рисом.
Дойль поднялся и провел руками по незастегнутым джинсам, словно пытался стереть с пальцев какое-то ощущение. Какое? Силы, магии, прикосновения шелка? Я едва не задала вопрос, но Шалфей меня перебил:
- Посмотри на мои глаза, Дойль, посмотри – вот что сделала наша прелестная Мерри!
Шалфей обежал кровать, чтобы дать Дойлю полюбоваться его глазами.
- Рис мне сказал, что твои глаза теперь трехцветны.
Крылья Шалфея чуть обвисли, словно от разочарования, что его новость подпортили.
- Я теперь сидхе, Мрак, что ты на это скажешь?
Губы Дойля чуть искривила усмешка, какой я у него еще не видела. У кого-нибудь другого я бы эту усмешку назвала жестокой.
- А ты не пробовал еще уменьшаться?
- А что такого? – насторожился Шалфей.
Дойль пожал плечами, улыбка стала заметней.
- Ты пробовал сменить форму с тех пор, как изменились твои глаза? Просто ответь.
Шалфей замер, стоя между мной и Дойлем, и я увидела, как затрепетали его крылья, словно цветок на сильном ветру. Он вздрогнул еще раз и еще, а потом запрокинул голову и завыл. Без слов, без надежды – отчаянный, щемящий плач.
Я будто приросла к месту, пока не затихли последние отзвуки этого крика.
- Что случилось?! – Я потянулась к его плечу поверх крыла. Он отпрыгнул.
- Не тронь меня! – Он попятился к двери. За его спиной возник Мороз, и Шалфей отдернулся и от него. Он, похоже, нас всех боялся.
- Что случилось? – снова спросила я.
- Для крылатых быть сидхе имеет свою цену, - бросил Дойль со злорадной ноткой. Я уже догадывалась, что у них вышла какая-то грызня, но я и не представляла, насколько она была злобной. В жизни не видела, чтобы Дойль опускался до подколок.
Шалфей ткнул пальцем в сидящего на кровати Никку:
- Он о крыльях не знает ничегошеньки! Он никогда не плыл над весенним лугом, не знал, как чист и медвян может быть ветер! – Он стукнул кулаком в голую грудь. – Но я знаю! Знаю!
- Я не понимаю, - сказала я. – Что такого страшного для Шалфея в том, что он стал сидхе?
- Ты украла у меня крылья, Мерри, - ответил он, и на лице появилось выражение такой невыносимой утраты, что я потянулась к нему. Мне надо было его обнять. Прикоснуться к нему. Попытаться стереть это выражение из его глаз.
Он выставил мне навстречу бледную желтую ладонь.
- Нет, довольно, Мерри. С меня на сегодня сидхе довольно.
Рис откашлялся, и звук как будто испугал Шалфея. Он обернулся и обнаружил, что Рис стоит почти вплотную к нему, пройдя к зеркалу через всю комнату. Шалфей загнанно огляделся, словно ища выход из ловушки, в которую мы его поймали. Мороз и правда перегораживал единственный выход, но Шалфей не был в ловушке. Во всяком случае, в том, что я называла ловушкой..
Шалфей опять указал на Никку:
- Знаешь, как мы звали бы его, если бы он с такими крыльями родился?
Все вокруг попытались состроить непроницаемые лица, хотя получилось в результате все от сарказма до высокомерия. Рис сказал, наконец:
- Я сдаюсь. Как вы звали бы Никку, если бы он родился с крыльями?
- Проклятым! – выплюнул Шалфей, словно слова грязнее в мире не было.
- Проклятым, почему? – не могла понять я.
- У него есть крылья, а летать он не может, Мерри. Он слишком тяжел, чтобы крылья ночного мотылька могли поднять его в воздух. – Шалфей стукнул себя по груди: - Как и я теперь слишком тяжел для моих.
- Что тут у вас?.. – спросил с порога Гален, протирая глаза. Его спальня отсюда была дальше всего.
Никто из нас не успел сказать ни слова, как Шалфей промаршировал к нему, протиснувшись мимо Мороза.
- Глянь, глянь, во что меня превратили!
Гален вытаращился на Шалфея:
- Что… Твои глаза!
Шалфей оттолкнул его с пути, прошипев через крылатое плечо еще одну фразу:
- Злые, злые сидхе!
И ушел.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
(no subject)
Date: 2006-02-24 09:06 am (UTC)(no subject)
Date: 2006-02-24 10:53 am (UTC)страшное большое насекомое...
Наступил я на него ботинком,
и потом для верности потыкал...
Как заснул потом, уже не помню я,
и всю ночь мне снилось насекомое..."
В. Строчков
ОТВЕТ НАСЕКОМОГО В. СТPОЧКОВУ
Беззащитное, бездомное,
страшно заломив рога,
я лежу, как рассекомое:
где рука, а где нога?
Ведь вчера ещё я прыгало
в ослепительных садах,
а теперь такое выпало
мне страдание и страх.
Было я на сласти падкое,
вдаль глядело сквозь очков,
а теперь ужасной пяткою
раздавил меня Строчков.
Силы бедные кончаются,
молвлю слово, но, увы,
как-то мысли растекаются
из пробитой головы.
Как-то холодно в конечностях,
как-то скучно без очков.
Уж теперь о человечности
не тебе писать, Строчков.
Не тебе, убийца пленников,
истребитель юных сил!
Был бы жив поэт Олейников,
он за нас бы отомстил!
Что ты дерзко ухмыляешься,
будто подвиг совершил?
Ты мной даже не питаешься -
так, от злобы задавил!
Что ты радуешься, гадина?
Буду в снах тебя терзать!
Не тобою жизнь дадена,
не тебе и забирать!
(с)Александр ЛЕВИН
Шедевр!
Date: 2006-02-25 07:51 am (UTC)Выучу наизусть и буду цитировать подрастающему поколению.
Re: Шедевр!
Date: 2006-02-25 07:58 am (UTC)С надеждой:
Date: 2006-02-26 06:19 am (UTC)Re: С надеждой:
Date: 2006-02-26 06:37 am (UTC)Re: С надеждой:
Date: 2006-02-26 07:08 am (UTC)ЛАСТИЦА И МУРЛЫЧЕТ
У ластицы белая сница
и розоватая мница.
Она вьётся, как лента и лестница,
верещит, как синица.
Мурлычет – гордый, как кочет,
с перьями, как у кречета.
Что хочет, то и ворочает,
никто ему не перечит.
Ластица – словно лисица,
стелется, но не боится,
плещется, но не водица,
глядит – не наглядится
на мурлычета на могучего,
телом сухого, а сердцем горячего,
чистого, ясного, но такого набыченного,
такого накачанного и навороченного.
Он её приголубит,
такую какую-то мнимую.
Она его не продинамит,
такого какого-то конкретного.
Он её: «Моя гёрлица!»,
она его: «Мой кудахчик!».
И никогда не ссорятся.
Так, иногда ругаются.
(просто он это сегодня в своем ЖЖ выложил)))
Спасибо!
Date: 2006-02-26 08:55 am (UTC)По ссылке тоже прогулялась - и бродить стану еще долго. :)