14 глава все той же книжки. :)
Feb. 25th, 2006 01:22 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
aleineВот! Не везде у Гамильтон порнуха! Местами - энтомологические описания. ;)
ГЛАВА 14
Шалфей, стоя на цыпочках и почти уткнувшись носом в стекло, гляделся в зеркало над комодом. Он разглядывал свои новые глаза, которые его, кажется, совершенно зачаровали. А меня, кажется, совершенно зачаровал он. Каждый раз, как он попадался мне на глаза, я прилипала к нему взглядом. Просто не могла справиться с собой. Кожа у него была такая нежно-желтая, словно его выкупали в солнечном свете. Он весь был точеный как статуэтка: от ступней – вот так, когда привстал на носочки, – через икры и бедра, через округлость ягодиц, гладкую спину, разлет плеч, и до самых кончиков сложенных за спиной крыльев.
Широкая желтая полоса с ярко-синим напылением и пятнами оранжевого и красного сияла ярче, чем когда-либо. Черные жилки, каркас для нежно-желтой материи крыльев, казались широкими и четкими, как миниатюрные дороги; наверное, я могла бы проложить по ним путь и оказаться где-то в другом месте. В волшебном месте, где ко мне на зов слетелись бы крылатые любовники, и не было забот. И трона. И убийц.
Я нахмурилась и закрыла глаза руками, чтобы не видеть блистательного зрелища: Шалфея у зеркала. Не так уж мне хотелось попасть в то место… Хотя, конечно, здесь я кривила душой. Разве не самое мое заветное желание – жить так, чтобы в мою постель стремились потому, что хотят меня, или любят по-настоящему, или хотя бы симпатию испытывают, а не потому, что я наследница трона и дочь Эссуса? Настоящий гламор, настоящие чары питаются вашими же чаяниями и желаниями. Чем они интимнее, чем больше скрыты, тем труднее устоять.
В холодной тьме под закрытыми веками я сосредоточилась на ритме дыхания. Когда Шалфей не маячил перед глазами, было полегче. Я смогла начать думать о чем-то еще, кроме секса, который у нас только что был и которого мне хотелось еще, хотелось трогать крылья, узнать, могут ли широкие черные жилки и вправду проложить дорожку к самым заветным мечтам…
Стоп, Мередит! Не туда. Я попыталась не думать совсем, а только считать вдохи и выдохи. Я глубоко вдыхала и медленно выдыхала. Когда пульс поуспокоился, я бросила считать частые глубокие вдохи, и перешла к обычному счету. Досчитав до шестидесяти, я медленно отвела руки.
Я смотрела на живот - такой рельефный, что казался ненастоящим. Я знала, чей он. Я глянула вверх и обнаружила грудь, а потом и лицо Риса.
- Как ты себя чувствуешь, Мерри?
Я качнула головой.
- Не знаю, - прошептала я, словно боялась заговорить вслух. До этого момента я и не понимала, что напугана. Но чего я боюсь?
Я почувствовала движение кровати, и только потом поняла, что у меня за спиной Никка. Он уже не казался обжигающе-горячим, зато будто хранил тепло самой земли. Тепло, которое остается в жирной коричневой почве и хранит семена, и защищает от долгой зимы маленьких зверушек. Когда руки молодого стража легли мне на плечи, мне показалось, что меня завернули в самое теплое и мягкое одеяло в мире. Так тепло, так уютно и спокойно, что кажется – можно свернуться калачиком и заснуть на полгода, а потом встать свежим и новым, и земля тоже словно родится заново. Магия самой весны была в этих ладонях.
Что-то, наверное, отразилось на моем лице, хотя был ли это страх, желание или еще что-то – одна Богиня знает, потому что я не знала точно. Рис опять спросил:
- Что с тобой, Мерри?
- Позови Дойля, - прошептала я. Только это мне и удалось сказать, прежде чем Никка развернул меня к себе и запечатлел поцелуй на изгибе шеи. И я утонула в благоухании свежевспаханной земли и густом аромате весенней зелени. Его губы пахли весенним дождем. Мои руки скользнули на его плечи и наткнулись на крылья – отчего я открыла глаза и прервала поцелуй, чтобы взглянуть за плечи Никки на их новый облик.
Когда крылья были лишь рисунком на спине Никки, детали различались с трудом. Сейчас же их ширь и яркие краски двумя храмами возвышались над плечами стража. Основной тон был бледно-бежевый, как светлая львиная шкура, а кончики верхних крыльев будто окунули в темно-розовую и красновато-лиловую краску. По краю крыльев шел волнистый фестончатый рисунок из темных лиловых линий, перемежающихся с белыми и фиолетовыми, отороченный сбоку красновато-коричневым, словно на загар легла прядь темно-рыжих волос. Эта зубчатая радужная полоса – лиловый, белый, фиолетовый и красно-коричневый – на нижних крыльях дублировалась, и бежевый фон по бокам от нее был золотистого оттенка. На верхних крыльях красовался «глазок» больше моей ладони размером, зеленовато-синий в центре, окаймленный черной, желтой (почти совпадавшей по тону с общим бледным фоном) и ярко-голубой полосками, и над этим ярким «глазом» лежал красно-фиолетовый штрих, словно психоделическая бровь. Второй глазок – на нижних крыльях – был больше моей головы, походил на сияющее голубовато-зеленое озерко, и каждое кольцо красок в нем было оконтурено черной линией, словно нарочно подчеркивавшей цвета. Светло-желтое кольцо вокруг искрящегося голубовато-зеленого центра, потом мерцающая синяя линия и надо всем – изогнутая полоса красновато-лилового. Внешнее черное кольцо у больших глазков было крупнее, и этот густой черный бархат, окружавший великолепие красок, омывался розово-оранжевым морем. Зубчатая цветная полоса обтекала край нижних крыльев, как и на верхних: лиловый, белый, фиолетовый и красно-коричневый лились рядом с ярким розовым и оранжевым и уходили вместе в длинные изогнутые «хвосты», так что эти дополнительные украшения крыльев казались темными из-за густоты цветных линий.
Нижняя поверхность крыльев казалась приглушенной копией верхней, и только глазки сияли насквозь с той же ослепительной яркостью. Густые каштановые волоски словно шелковистым мехом прикрывали основания крыльев, так что я не видела место, где они отходили от спины Никки.
Никка целовал меня в щеку, но я не могла оторвать глаз от его крыльев. Когда он добрался до подбородка, а я так и не взглянула на него, он слегка куснул меня в шею. Я ахнула, но в лицо ему так и не посмотрела. Он выбрал местечко ниже на шее и укусил посильнее. Достаточно сильно, чтобы я зажмурилась, а когда я открыла глаза, передо мной было его лицо.
Лицо было то же, что и прежде, это был Никка, но все же совсем другой. В нем появилась какая-то одержимость, в глазах, на лице, на губах я читала вопрос. Я видела в карих глазах, что он чего-то хочет. Пульс бешено забился. Меня напугало желание на лице стража. Не желание даже, потребность.
Он низко рыкнул.
- Я хочу впиться в тебя зубами. Я хочу кормиться тобой! – Он схватил меня за руки, сжал их до синяков, в глазах вспыхнул страх: - Что это со мной? Во что я превращаюсь?!
- Ты голоден? – Я слышала, как задаю вопрос, но не помнила, как он пришел мне в голову. Пульс замедлился, я чувствовала спокойствие, умиротворение.
Никка мотнул головой.
- Нет, ни есть, ни пить я не хочу. – Он встряхнул меня, потом вроде опомнился. Я видела, как он пытается разжать хватку на моих руках, но он так и не отпустил меня. – Я хочу тебя, Мерри, тебя.
- Хочешь секса?
- Да… нет. – Он нахмурился, а потом завопил от отчаяния. – Я не знаю, чего я хочу!
Он ошарашенно на меня посмотрел:
- Я хочу тебя, но так, словно ты и пища, и питье, и секс.
Я кивнула и положила руки ему на локти. Даже там кожа у него была мягкая. Была ли она такой нежной до того, как у него выросли крылья? Я не могла припомнить. Я вообще не могла припомнить Никку без крыльев. Словно он стал настоящим только когда крылья вырвались у него из спины.
- Она – Богиня, - проговорил Дойль от порога. – Любой из нас жаждет прикосновения божества.
В центре своего неестественного спокойствия я понимала, что он прав.
- Я могу превратить его в то, чем желает его видеть Богиня, сейчас, этой ночью.
- Но она – Богиня, а ты – смертная, и тебе нужно больше сна, чем ей, - возразил Дойль, скользя в комнату, словно обрывок самой тьмы. Он подошел к дальнему краю постели и нагнулся, после секундного колебания. Он так и остался на коленях у кровати, но давление на меня, о котором я прежде и не подозревала, ослабело. Я смогла дышать, и пульс вернулся к бешеному ритму. Страх возник опять, с выплеском адреналина, от которого у меня голова пошла кругом, но тут же исчез – так же быстро, как появился. Никка растерянно моргал.
- Что это было, вот сейчас? Что это было? – Он выпустил мои руки и осторожно попятился по постели, стараясь не повредить крылья.
Дойль не двинулся с места.
- Похоже, чаша обладает собственной волей.
- О чем ты? – спросила я.
- Она распуталась и упала там, под кроватью.
Я обошла кровать и увидела, что он вытащил чашу из-под кровати, потянув за край шелковой наволочки, на которой она по-прежнему лежала, хоть уже и развернутая.
- Я ее завернула, Дойль. Даже если б она упала, она не могла так аккуратненько развернуться, да еще и шелк разгладить.
Дойль посмотрел на меня, стоя на колене и сжимая уголок шелка большим и указательным пальцами.
- Я уже сказал, Мерри, чаша имеет свою волю, но будь я на твоем месте, я убрал бы ее подальше от постели. Или ты будешь очень весело проводить каждую ночь, когда кто-то из нас будет с тобой.
Я вздрогнула:
- Да в чем дело, Дойль?
- Богиня решила вновь заняться нашими делами, насколько я понял.
- Расшифруй, пожалуйста.
Он посмотрел мне в глаза.
- Чаша вернулась, и в день ее возвращения милость Ее пролилась на нас снова. Кромм Круах опять среди нас, как и Конхенн. Те из нас, кто были богами, вернулись к прежней славе, и те, кто богами не были, приобретают силы, о которых им и не мечталось.
- Богиня использует Мерри как посланника, - сказал Рис, но нахмурился и качнул головой: - Нет, скорее Мерри напоминает живую версию чаши. Она наполняется благодатью и проливает ее на нас.
- Я не имею отношения к тому, что сила вернулась к тебе, - буркнула я, положив руки на бедра.
Рис улыбнулся.
- Может, и так.
- Ты был в той комнате, - припомнил Дойль. Я посмотрела на него и встряхнула головой:
- Нет, Дойль, с Мэви и Морозом совсем не то произошло, что с Рисом.
Дойль поднялся и провел руками по незастегнутым джинсам, словно пытался стереть с пальцев какое-то ощущение. Какое? Силы, магии, прикосновения шелка? Я едва не задала вопрос, но Шалфей меня перебил:
- Посмотри на мои глаза, Дойль, посмотри – вот что сделала наша прелестная Мерри!
Шалфей обежал кровать, чтобы дать Дойлю полюбоваться его глазами.
- Рис мне сказал, что твои глаза теперь трехцветны.
Крылья Шалфея чуть обвисли, словно от разочарования, что его новость подпортили.
- Я теперь сидхе, Мрак, что ты на это скажешь?
Губы Дойля чуть искривила усмешка, какой я у него еще не видела. У кого-нибудь другого я бы эту усмешку назвала жестокой.
- А ты не пробовал еще уменьшаться?
- А что такого? – насторожился Шалфей.
Дойль пожал плечами, улыбка стала заметней.
- Ты пробовал сменить форму с тех пор, как изменились твои глаза? Просто ответь.
Шалфей замер, стоя между мной и Дойлем, и я увидела, как затрепетали его крылья, словно цветок на сильном ветру. Он вздрогнул еще раз и еще, а потом запрокинул голову и завыл. Без слов, без надежды – отчаянный, щемящий плач.
Я будто приросла к месту, пока не затихли последние отзвуки этого крика.
- Что случилось?! – Я потянулась к его плечу поверх крыла. Он отпрыгнул.
- Не тронь меня! – Он попятился к двери. За его спиной возник Мороз, и Шалфей отдернулся и от него. Он, похоже, нас всех боялся.
- Что случилось? – снова спросила я.
- Для крылатых быть сидхе имеет свою цену, - бросил Дойль со злорадной ноткой. Я уже догадывалась, что у них вышла какая-то грызня, но я и не представляла, насколько она была злобной. В жизни не видела, чтобы Дойль опускался до подколок.
Шалфей ткнул пальцем в сидящего на кровати Никку:
- Он о крыльях не знает ничегошеньки! Он никогда не плыл над весенним лугом, не знал, как чист и медвян может быть ветер! – Он стукнул кулаком в голую грудь. – Но я знаю! Знаю!
- Я не понимаю, - сказала я. – Что такого страшного для Шалфея в том, что он стал сидхе?
- Ты украла у меня крылья, Мерри, - ответил он, и на лице появилось выражение такой невыносимой утраты, что я потянулась к нему. Мне надо было его обнять. Прикоснуться к нему. Попытаться стереть это выражение из его глаз.
Он выставил мне навстречу бледную желтую ладонь.
- Нет, довольно, Мерри. С меня на сегодня сидхе довольно.
Рис откашлялся, и звук как будто испугал Шалфея. Он обернулся и обнаружил, что Рис стоит почти вплотную к нему, пройдя к зеркалу через всю комнату. Шалфей загнанно огляделся, словно ища выход из ловушки, в которую мы его поймали. Мороз и правда перегораживал единственный выход, но Шалфей не был в ловушке. Во всяком случае, в том, что я называла ловушкой..
Шалфей опять указал на Никку:
- Знаешь, как мы звали бы его, если бы он с такими крыльями родился?
Все вокруг попытались состроить непроницаемые лица, хотя получилось в результате все от сарказма до высокомерия. Рис сказал, наконец:
- Я сдаюсь. Как вы звали бы Никку, если бы он родился с крыльями?
- Проклятым! – выплюнул Шалфей, словно слова грязнее в мире не было.
- Проклятым, почему? – не могла понять я.
- У него есть крылья, а летать он не может, Мерри. Он слишком тяжел, чтобы крылья ночного мотылька могли поднять его в воздух. – Шалфей стукнул себя по груди: - Как и я теперь слишком тяжел для моих.
- Что тут у вас?.. – спросил с порога Гален, протирая глаза. Его спальня отсюда была дальше всего.
Никто из нас не успел сказать ни слова, как Шалфей промаршировал к нему, протиснувшись мимо Мороза.
- Глянь, глянь, во что меня превратили!
Гален вытаращился на Шалфея:
- Что… Твои глаза!
Шалфей оттолкнул его с пути, прошипев через крылатое плечо еще одну фразу:
- Злые, злые сидхе!
И ушел.
ГЛАВА 14
Шалфей, стоя на цыпочках и почти уткнувшись носом в стекло, гляделся в зеркало над комодом. Он разглядывал свои новые глаза, которые его, кажется, совершенно зачаровали. А меня, кажется, совершенно зачаровал он. Каждый раз, как он попадался мне на глаза, я прилипала к нему взглядом. Просто не могла справиться с собой. Кожа у него была такая нежно-желтая, словно его выкупали в солнечном свете. Он весь был точеный как статуэтка: от ступней – вот так, когда привстал на носочки, – через икры и бедра, через округлость ягодиц, гладкую спину, разлет плеч, и до самых кончиков сложенных за спиной крыльев.
Широкая желтая полоса с ярко-синим напылением и пятнами оранжевого и красного сияла ярче, чем когда-либо. Черные жилки, каркас для нежно-желтой материи крыльев, казались широкими и четкими, как миниатюрные дороги; наверное, я могла бы проложить по ним путь и оказаться где-то в другом месте. В волшебном месте, где ко мне на зов слетелись бы крылатые любовники, и не было забот. И трона. И убийц.
Я нахмурилась и закрыла глаза руками, чтобы не видеть блистательного зрелища: Шалфея у зеркала. Не так уж мне хотелось попасть в то место… Хотя, конечно, здесь я кривила душой. Разве не самое мое заветное желание – жить так, чтобы в мою постель стремились потому, что хотят меня, или любят по-настоящему, или хотя бы симпатию испытывают, а не потому, что я наследница трона и дочь Эссуса? Настоящий гламор, настоящие чары питаются вашими же чаяниями и желаниями. Чем они интимнее, чем больше скрыты, тем труднее устоять.
В холодной тьме под закрытыми веками я сосредоточилась на ритме дыхания. Когда Шалфей не маячил перед глазами, было полегче. Я смогла начать думать о чем-то еще, кроме секса, который у нас только что был и которого мне хотелось еще, хотелось трогать крылья, узнать, могут ли широкие черные жилки и вправду проложить дорожку к самым заветным мечтам…
Стоп, Мередит! Не туда. Я попыталась не думать совсем, а только считать вдохи и выдохи. Я глубоко вдыхала и медленно выдыхала. Когда пульс поуспокоился, я бросила считать частые глубокие вдохи, и перешла к обычному счету. Досчитав до шестидесяти, я медленно отвела руки.
Я смотрела на живот - такой рельефный, что казался ненастоящим. Я знала, чей он. Я глянула вверх и обнаружила грудь, а потом и лицо Риса.
- Как ты себя чувствуешь, Мерри?
Я качнула головой.
- Не знаю, - прошептала я, словно боялась заговорить вслух. До этого момента я и не понимала, что напугана. Но чего я боюсь?
Я почувствовала движение кровати, и только потом поняла, что у меня за спиной Никка. Он уже не казался обжигающе-горячим, зато будто хранил тепло самой земли. Тепло, которое остается в жирной коричневой почве и хранит семена, и защищает от долгой зимы маленьких зверушек. Когда руки молодого стража легли мне на плечи, мне показалось, что меня завернули в самое теплое и мягкое одеяло в мире. Так тепло, так уютно и спокойно, что кажется – можно свернуться калачиком и заснуть на полгода, а потом встать свежим и новым, и земля тоже словно родится заново. Магия самой весны была в этих ладонях.
Что-то, наверное, отразилось на моем лице, хотя был ли это страх, желание или еще что-то – одна Богиня знает, потому что я не знала точно. Рис опять спросил:
- Что с тобой, Мерри?
- Позови Дойля, - прошептала я. Только это мне и удалось сказать, прежде чем Никка развернул меня к себе и запечатлел поцелуй на изгибе шеи. И я утонула в благоухании свежевспаханной земли и густом аромате весенней зелени. Его губы пахли весенним дождем. Мои руки скользнули на его плечи и наткнулись на крылья – отчего я открыла глаза и прервала поцелуй, чтобы взглянуть за плечи Никки на их новый облик.
Когда крылья были лишь рисунком на спине Никки, детали различались с трудом. Сейчас же их ширь и яркие краски двумя храмами возвышались над плечами стража. Основной тон был бледно-бежевый, как светлая львиная шкура, а кончики верхних крыльев будто окунули в темно-розовую и красновато-лиловую краску. По краю крыльев шел волнистый фестончатый рисунок из темных лиловых линий, перемежающихся с белыми и фиолетовыми, отороченный сбоку красновато-коричневым, словно на загар легла прядь темно-рыжих волос. Эта зубчатая радужная полоса – лиловый, белый, фиолетовый и красно-коричневый – на нижних крыльях дублировалась, и бежевый фон по бокам от нее был золотистого оттенка. На верхних крыльях красовался «глазок» больше моей ладони размером, зеленовато-синий в центре, окаймленный черной, желтой (почти совпадавшей по тону с общим бледным фоном) и ярко-голубой полосками, и над этим ярким «глазом» лежал красно-фиолетовый штрих, словно психоделическая бровь. Второй глазок – на нижних крыльях – был больше моей головы, походил на сияющее голубовато-зеленое озерко, и каждое кольцо красок в нем было оконтурено черной линией, словно нарочно подчеркивавшей цвета. Светло-желтое кольцо вокруг искрящегося голубовато-зеленого центра, потом мерцающая синяя линия и надо всем – изогнутая полоса красновато-лилового. Внешнее черное кольцо у больших глазков было крупнее, и этот густой черный бархат, окружавший великолепие красок, омывался розово-оранжевым морем. Зубчатая цветная полоса обтекала край нижних крыльев, как и на верхних: лиловый, белый, фиолетовый и красно-коричневый лились рядом с ярким розовым и оранжевым и уходили вместе в длинные изогнутые «хвосты», так что эти дополнительные украшения крыльев казались темными из-за густоты цветных линий.
Нижняя поверхность крыльев казалась приглушенной копией верхней, и только глазки сияли насквозь с той же ослепительной яркостью. Густые каштановые волоски словно шелковистым мехом прикрывали основания крыльев, так что я не видела место, где они отходили от спины Никки.
Никка целовал меня в щеку, но я не могла оторвать глаз от его крыльев. Когда он добрался до подбородка, а я так и не взглянула на него, он слегка куснул меня в шею. Я ахнула, но в лицо ему так и не посмотрела. Он выбрал местечко ниже на шее и укусил посильнее. Достаточно сильно, чтобы я зажмурилась, а когда я открыла глаза, передо мной было его лицо.
Лицо было то же, что и прежде, это был Никка, но все же совсем другой. В нем появилась какая-то одержимость, в глазах, на лице, на губах я читала вопрос. Я видела в карих глазах, что он чего-то хочет. Пульс бешено забился. Меня напугало желание на лице стража. Не желание даже, потребность.
Он низко рыкнул.
- Я хочу впиться в тебя зубами. Я хочу кормиться тобой! – Он схватил меня за руки, сжал их до синяков, в глазах вспыхнул страх: - Что это со мной? Во что я превращаюсь?!
- Ты голоден? – Я слышала, как задаю вопрос, но не помнила, как он пришел мне в голову. Пульс замедлился, я чувствовала спокойствие, умиротворение.
Никка мотнул головой.
- Нет, ни есть, ни пить я не хочу. – Он встряхнул меня, потом вроде опомнился. Я видела, как он пытается разжать хватку на моих руках, но он так и не отпустил меня. – Я хочу тебя, Мерри, тебя.
- Хочешь секса?
- Да… нет. – Он нахмурился, а потом завопил от отчаяния. – Я не знаю, чего я хочу!
Он ошарашенно на меня посмотрел:
- Я хочу тебя, но так, словно ты и пища, и питье, и секс.
Я кивнула и положила руки ему на локти. Даже там кожа у него была мягкая. Была ли она такой нежной до того, как у него выросли крылья? Я не могла припомнить. Я вообще не могла припомнить Никку без крыльев. Словно он стал настоящим только когда крылья вырвались у него из спины.
- Она – Богиня, - проговорил Дойль от порога. – Любой из нас жаждет прикосновения божества.
В центре своего неестественного спокойствия я понимала, что он прав.
- Я могу превратить его в то, чем желает его видеть Богиня, сейчас, этой ночью.
- Но она – Богиня, а ты – смертная, и тебе нужно больше сна, чем ей, - возразил Дойль, скользя в комнату, словно обрывок самой тьмы. Он подошел к дальнему краю постели и нагнулся, после секундного колебания. Он так и остался на коленях у кровати, но давление на меня, о котором я прежде и не подозревала, ослабело. Я смогла дышать, и пульс вернулся к бешеному ритму. Страх возник опять, с выплеском адреналина, от которого у меня голова пошла кругом, но тут же исчез – так же быстро, как появился. Никка растерянно моргал.
- Что это было, вот сейчас? Что это было? – Он выпустил мои руки и осторожно попятился по постели, стараясь не повредить крылья.
Дойль не двинулся с места.
- Похоже, чаша обладает собственной волей.
- О чем ты? – спросила я.
- Она распуталась и упала там, под кроватью.
Я обошла кровать и увидела, что он вытащил чашу из-под кровати, потянув за край шелковой наволочки, на которой она по-прежнему лежала, хоть уже и развернутая.
- Я ее завернула, Дойль. Даже если б она упала, она не могла так аккуратненько развернуться, да еще и шелк разгладить.
Дойль посмотрел на меня, стоя на колене и сжимая уголок шелка большим и указательным пальцами.
- Я уже сказал, Мерри, чаша имеет свою волю, но будь я на твоем месте, я убрал бы ее подальше от постели. Или ты будешь очень весело проводить каждую ночь, когда кто-то из нас будет с тобой.
Я вздрогнула:
- Да в чем дело, Дойль?
- Богиня решила вновь заняться нашими делами, насколько я понял.
- Расшифруй, пожалуйста.
Он посмотрел мне в глаза.
- Чаша вернулась, и в день ее возвращения милость Ее пролилась на нас снова. Кромм Круах опять среди нас, как и Конхенн. Те из нас, кто были богами, вернулись к прежней славе, и те, кто богами не были, приобретают силы, о которых им и не мечталось.
- Богиня использует Мерри как посланника, - сказал Рис, но нахмурился и качнул головой: - Нет, скорее Мерри напоминает живую версию чаши. Она наполняется благодатью и проливает ее на нас.
- Я не имею отношения к тому, что сила вернулась к тебе, - буркнула я, положив руки на бедра.
Рис улыбнулся.
- Может, и так.
- Ты был в той комнате, - припомнил Дойль. Я посмотрела на него и встряхнула головой:
- Нет, Дойль, с Мэви и Морозом совсем не то произошло, что с Рисом.
Дойль поднялся и провел руками по незастегнутым джинсам, словно пытался стереть с пальцев какое-то ощущение. Какое? Силы, магии, прикосновения шелка? Я едва не задала вопрос, но Шалфей меня перебил:
- Посмотри на мои глаза, Дойль, посмотри – вот что сделала наша прелестная Мерри!
Шалфей обежал кровать, чтобы дать Дойлю полюбоваться его глазами.
- Рис мне сказал, что твои глаза теперь трехцветны.
Крылья Шалфея чуть обвисли, словно от разочарования, что его новость подпортили.
- Я теперь сидхе, Мрак, что ты на это скажешь?
Губы Дойля чуть искривила усмешка, какой я у него еще не видела. У кого-нибудь другого я бы эту усмешку назвала жестокой.
- А ты не пробовал еще уменьшаться?
- А что такого? – насторожился Шалфей.
Дойль пожал плечами, улыбка стала заметней.
- Ты пробовал сменить форму с тех пор, как изменились твои глаза? Просто ответь.
Шалфей замер, стоя между мной и Дойлем, и я увидела, как затрепетали его крылья, словно цветок на сильном ветру. Он вздрогнул еще раз и еще, а потом запрокинул голову и завыл. Без слов, без надежды – отчаянный, щемящий плач.
Я будто приросла к месту, пока не затихли последние отзвуки этого крика.
- Что случилось?! – Я потянулась к его плечу поверх крыла. Он отпрыгнул.
- Не тронь меня! – Он попятился к двери. За его спиной возник Мороз, и Шалфей отдернулся и от него. Он, похоже, нас всех боялся.
- Что случилось? – снова спросила я.
- Для крылатых быть сидхе имеет свою цену, - бросил Дойль со злорадной ноткой. Я уже догадывалась, что у них вышла какая-то грызня, но я и не представляла, насколько она была злобной. В жизни не видела, чтобы Дойль опускался до подколок.
Шалфей ткнул пальцем в сидящего на кровати Никку:
- Он о крыльях не знает ничегошеньки! Он никогда не плыл над весенним лугом, не знал, как чист и медвян может быть ветер! – Он стукнул кулаком в голую грудь. – Но я знаю! Знаю!
- Я не понимаю, - сказала я. – Что такого страшного для Шалфея в том, что он стал сидхе?
- Ты украла у меня крылья, Мерри, - ответил он, и на лице появилось выражение такой невыносимой утраты, что я потянулась к нему. Мне надо было его обнять. Прикоснуться к нему. Попытаться стереть это выражение из его глаз.
Он выставил мне навстречу бледную желтую ладонь.
- Нет, довольно, Мерри. С меня на сегодня сидхе довольно.
Рис откашлялся, и звук как будто испугал Шалфея. Он обернулся и обнаружил, что Рис стоит почти вплотную к нему, пройдя к зеркалу через всю комнату. Шалфей загнанно огляделся, словно ища выход из ловушки, в которую мы его поймали. Мороз и правда перегораживал единственный выход, но Шалфей не был в ловушке. Во всяком случае, в том, что я называла ловушкой..
Шалфей опять указал на Никку:
- Знаешь, как мы звали бы его, если бы он с такими крыльями родился?
Все вокруг попытались состроить непроницаемые лица, хотя получилось в результате все от сарказма до высокомерия. Рис сказал, наконец:
- Я сдаюсь. Как вы звали бы Никку, если бы он родился с крыльями?
- Проклятым! – выплюнул Шалфей, словно слова грязнее в мире не было.
- Проклятым, почему? – не могла понять я.
- У него есть крылья, а летать он не может, Мерри. Он слишком тяжел, чтобы крылья ночного мотылька могли поднять его в воздух. – Шалфей стукнул себя по груди: - Как и я теперь слишком тяжел для моих.
- Что тут у вас?.. – спросил с порога Гален, протирая глаза. Его спальня отсюда была дальше всего.
Никто из нас не успел сказать ни слова, как Шалфей промаршировал к нему, протиснувшись мимо Мороза.
- Глянь, глянь, во что меня превратили!
Гален вытаращился на Шалфея:
- Что… Твои глаза!
Шалфей оттолкнул его с пути, прошипев через крылатое плечо еще одну фразу:
- Злые, злые сидхе!
И ушел.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
Шедевр!
Date: 2006-02-25 07:51 am (UTC)Выучу наизусть и буду цитировать подрастающему поколению.
Re: Шедевр!
Date: 2006-02-25 07:58 am (UTC)С надеждой:
Date: 2006-02-26 06:19 am (UTC)Re: С надеждой:
Date: 2006-02-26 06:37 am (UTC)Re: С надеждой:
Date: 2006-02-26 07:08 am (UTC)ЛАСТИЦА И МУРЛЫЧЕТ
У ластицы белая сница
и розоватая мница.
Она вьётся, как лента и лестница,
верещит, как синица.
Мурлычет – гордый, как кочет,
с перьями, как у кречета.
Что хочет, то и ворочает,
никто ему не перечит.
Ластица – словно лисица,
стелется, но не боится,
плещется, но не водица,
глядит – не наглядится
на мурлычета на могучего,
телом сухого, а сердцем горячего,
чистого, ясного, но такого набыченного,
такого накачанного и навороченного.
Он её приголубит,
такую какую-то мнимую.
Она его не продинамит,
такого какого-то конкретного.
Он её: «Моя гёрлица!»,
она его: «Мой кудахчик!».
И никогда не ссорятся.
Так, иногда ругаются.
(просто он это сегодня в своем ЖЖ выложил)))
Спасибо!
Date: 2006-02-26 08:55 am (UTC)По ссылке тоже прогулялась - и бродить стану еще долго. :)