А не знаю, как это назвать. :)
Oct. 10th, 2005 12:06 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
aleineНо буду я, наверное, выкладывать перевод третьей книжки из серии Гамильтон о Мерри Джентри. :)
Не хотела я ее переводить, но вот... Как-то так получилось. В общем, первая глава здесь. :)
Лорел К. Гамильтон
Соблазненные луной
J,
потому что он обещал,
а он всегда держит слово.
Благодарности
Дарле Кук, за то, что она была доской звенящей, стражем у ворот, занозой в заднице (это она сказала, не я), и родной душой. Карен Уилбур, которой предстоит прочитать эту книгу. Когда-нибудь твой день рождения все же придется на промежуток между книгами, и я наконец куплю тебе настоящий подарок. Шону Холсэпплу и его Кэти – вы мне оба родные. Шэрон Шинн, чудесному писателю, за ее авторитетный отзыв об этой книге. Деборе Миллителло, с которой мне никак не удается наговориться всласть. Марку и Саре Самнер, с которыми мне тоже не удается как следует пообщаться. На общение с друзьями никогда не хватает времени… Ретту МакФерсону, как и прежде сочиняющему восхитительные и загадочные истории. Лоретта, я надеюсь, что мы сумеем выбраться семьями в совместное путешествие. Замечательному писателю Марелле Сэндс и Тому Дреннану – кстати, а где та книга?
ГЛАВА 1
В Лос-Анджелесе у бассейнов прохлаждается немало людей, но вряд ли многие из них бессмертны – как бы они ни старались создать такое впечатление, прибегая к спорту или пластической хирургии. Дойль бессмертным был, и был им уже больше тысячи лет. Тысяча лет войн, убийств, политических интриг – и вот он растянулся на краю бассейна в поместье голливудской знаменитости, единственно ради украшения пейзажа. Плавки на Дойле были почти символические. Солнечные лучи скользили по ярко-голубой воде бассейна и в неровном танце дробились на теле мужчины – словно невидимая рука разбила свет на множество тоненьких лучиков, выманивших на поверхность темной кожи цвета и краски, существования которых я и не подозревала.
Дойль, вообще-то, черный, но не так, как это обычно для людей, скорее – как бывают черны собаки. Но сейчас, глядя на игру света на его коже, я поняла, что все время была слепа. Кожа отливала синевой: полночно-синий отсвет на мускулистом закруглении икр, ярко-синий блик, словно касание неба – на плечах и спине. Пурпурный отблеск, на зависть самому темному аметисту, огибал бедро. И как я могла думать, что Дойль – всего лишь черный? Он – чудо из света и скрытых красок, перетекающих и танцующих с каждым движением мышц, отполированных в войнах, гремевших за столетия до моего рождения.
Черная коса спустилась по шезлонгу, упала вниз и свернулась кольцом, как затаившаяся змея. Волосы Дойля – единственное, что у него по-настоящему черное. Никакой игры красок, только блеск, как у черного агата. Казалось бы, все должно быть наоборот: это волосы должны отливать разными цветами, а не кожа, но вот с Дойлем все обстояло именно так.
Дойль лежал на животе, лица мне не было видно. Он притворялся спящим, но я знала, что он не спит. Он ждет. Ждет, когда над нами пролетит вертолет. Вертолет, который привезет репортеров, людей с камерами. Мы заключили сделку с этим дьяволом: пресса дает нам определенный простор для личной жизни, а мы время от времени, по предварительной договоренности, подкидываем журналистам что-нибудь достойное их внимания. Я – принцесса Мередит НикЭссус, наследница Неблагого двора фэйри, и когда я после трехлетнего отсутствия всплыла на поверхность в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, это стало сенсацией. Люди думали, что я умерла. И вдруг я, живая и здоровая, обнаружилась прямо в центре одной из крупнейших империй масс-медиа на планете. А потом я совершила нечто, что еще лучше подходило для газетных заголовков.
Я объявила, что ищу мужа.
Единственная принцесса фэйри, рожденная на американской земле, ищет мужа. Я принадлежу к фэйри, более того – к сидхе, аристократии фэйри, а потому могу выйти замуж, только забеременев. Фэйри не слишком плодовиты, а благородные сидхе – и того менее. Моя тетушка, королева Воздуха и Тьмы, не допустила бы бесплодного брака. Вряд ли я могла бы за это ее осудить, ведь мы, похоже, вымираем. Но таблоиды каким-то образом пронюхали, что я не просто принимаю ухаживания моих стражей, но что я с ними сплю. Кто подарит мне ребенка, получит мою руку. Станет моим мужем и королем.
Таблоиды узнали даже, что королева устроила гонки на приз между мной и моим кузеном, принцем Селем. Трон получит тот из нас, кто первым обзаведется ребенком. Пресса набросилась на нас, как стая оголодавших каннибалов. Не больно-то вежливо. Вежливостью и не пахло, если честно…
Чего таблоиды не знали, так это что Сель уже не раз покушался на мою жизнь. Еще они не знали, что в наказание королева отправила его в темницу. В темницу и на пытки – на полгода. Бессмертие и способность исцеляться чуть не до бесконечности имеют свою обратную сторону. Пытка может продолжаться долго… Очень долго.
Когда Сель выйдет на свободу, он снова сможет включиться в гонку – если только я к тому времени не забеременею. До сих пор мне это не удалось, и не потому, что я плохо старалась.
Дойль был одним из пяти телохранителей, личных телохранителей королевы, которые вызвались – или которым велели вызваться – стать моими любовниками. Королева Андис когда-то завела правило: семя ее стражей предназначалось только ей и никому больше. Дойль веками хранил целомудрие. Вот вам еще один недостаток бессмертия, при неудачном раскладе.
Мы выбрали один из самых упорных желтых листков и послали приглашение. Дойль считал, что с нашей стороны это поощрение дурного поведения; королева, в свою очередь, желала, чтобы мы создавали в прессе положительный образ. Неблагой двор сидхе имел не самую лучшую репутацию. Может, и заслуженно, но я провела не сказать чтобы мало времени при Благом дворе, при сияющем и солнечном дворе, который журналисты считают таким прекрасным и радостным. Король Благого двора Таранис, Король Света и Иллюзий, - мой дядюшка. Но ему я наследовать не могла. Мне хватило дурного вкуса оказаться дочерью чистокровного Неблагого сидхе, а такого преступления сиятельное сборище не прощает. Никакое наказание, никакая пытка не смыли бы с меня этот грех.
Пусть говорят, что Благой двор прекрасен – я-то знаю, что моя кровь на белом мраморе точно такая же алая, как и на черном. Прекрасные обитатели Благого двора безо всяких двусмысленностей объяснили мне еще в самом нежном возрасте, что я никогда не стану одной из них. Я слишком маленького роста, слишком похожа на человека, а самое ужасное – слишком похожа на Неблагую.
Кожа у меня настолько же белая, насколько у Дойля – черная. Кожа белая как лунный свет считается красивой при любом дворе, но во мне едва наберется пять футов роста. Таких низеньких сидхе не бывает. Мои округлости вполне заметны, и для сидхе моя фигура слишком аппетитна – видимо, эта гадкая людская кровь виновата. Глаза у меня трехцветные, золотое кольцо и два кольца разных оттенков зеленого. Глаза Благому двору подошли бы, но вот волосы – никак. Они кроваво-красные, «Алый сидхе», если вы попросите изобразить на вашей голове такой цвет в дорогом парикмахерском салоне. Это не каштановый и не обычный рыжий. Впечатление такое, словно в волосы вплели драгоценные камни – яркие красные гранаты. Сияющая стая называет этот цвет «Неблагой красный». У Благих красные волосы тоже бывают, но они ближе к человеческим рыжим: оранжевые, золотистые, каштановые или чисто-красные, но и близко не такие темные, как у меня.
Моя мать приложила все усилия, чтобы убедить меня, что я – не такая, как нужно. Недостаточно красива, недостаточно приятна, просто – недостаточна. Мы не слишком много общаемся. Мой отец умер, когда я была подростком, и вряд ли был день, когда бы я не жалела о его смерти. Он объяснил мне, что я – как надо. Красива – как надо, ростом – как надо, силой – как надо, просто – как надо.
Дойль поднял голову, продемонстрировав узкие солнечные очки, полностью скрывавшие черные глаза. Сережки, обрамлявшие его уши от мочек до заостренных вершин, сверкнули серебром. Уши – единственное, что выдавало смешанное происхождение Дойля. Наперекор популярным книжкам и мнению всех этих подражателей эльфам с ушными имплантантами, у настоящих сидхе уши не острые. Дойль мог бы прикрыть уши и сойти за чистокровного сидхе, но он почти всегда зачесывал волосы назад, выставляя свой недостаток на всеобщее обозрение. Наверное, и сережки нужны были для того, чтобы сей дефект не ускользнул от внимания наблюдателя.
- Вертолет. Куда делся Рис?
Я никакого шума еще не слышала, но я научилась доверять Дойлю: если он говорит, что слышит, значит, слышит. Слух у него лучше человеческого и лучше, чем у большинства прочих стражей. Наверное, это как-то связано с его смешанной наследственностью.
Я села и оглянулась на стеклянную стену дома. Рис возник в проеме скользнувших в стороны стеклянных дверей, прежде чем я успела его крикнуть. Рис обладал такой же бледной кожей, как и я, но на этом сходство заканчивалось. Грива белоснежных, вьющихся мелкими кудрями волос спадала до талии, обрамляя мальчишески-красивое лицо, которому суждено быть мальчишеским вечно. Единственный глаз сиял тремя цветами: голубой, васильковый и цвет зимнего неба. Второго глаза Рис лишился очень давно. Порой он носил повязку, прикрывающую шрамы, но с тех пор как понял, что меня его шрамы не смущают, он редко трудился ее надевать. Шрамы покрывали щеку, но не доходили до полных притягательных губ. Одна форма этих губ уже делала его красивым. В нем было всего пять с половиной футов роста – самый маленький чистокровный сидхе из всех, кого я знаю. Но каждый дюйм его тела был мускулистым. Кажется, он стремился наверстать недостаток роста избытком физической формы. Все стражи обладали хорошо развитой мускулатурой, но Рис был одним из немногих, которые выглядели будто культуристы. И только у него одного мышцы брюшного пресса выступали «кирпичиками». Перед упомянутым прессом и немного ниже он держал стопку полотенец, за которыми и пошел в дом, и пока он не бросил их на мой шезлонг, я не видела, что его плавки остались в доме.
- Рис! Ты в своем уме?
Он ухмыльнулся.
- Плавки такого размера – это самообман. Это людской способ оставаться нагими, не обнажаясь полностью. Я уж лучше буду просто голым.
- Если кто-то из нас будет совершенно голым, они не смогут опубликовать снимки, - сказал Дойль.
- Задницу они вполне могут печатать хоть на первой полосе, а фасад я им не покажу.
Я посмотрела на него с внезапным подозрением:
- И как ты собираешься это устроить?
Он расхохотался, запрокинув голову и широко открыв рот, с такой искренней радостью, что даже день просветлел:
- Спрячусь за твоим роскошным телом.
- Нет, - отрезал Дойль.
- А как вы собираетесь обеспечить им достойное зрелище? – спросил Рис, уперев руки в боки. Нагота его никак не смущала. Язык его тела не менялся, что бы на нем ни было надето – или не было надето. А Дойля нам два дня пришлось уговаривать надеть плавки-тонг. Он никогда не разделял привычку двора к наготе.
Дойль встал, и крошечный размер его плавок вместе с походящим по тону к коже цветом доказал мне правоту Риса. Не зная, как великолепно выглядела нагота Дойля, вы на первый взгляд могли бы решить, что на нем ничего не надето. Со спины он и вовсе казался почти таким же голым, как Рис.
- Я – в этом, - процедил Дойль, – и это на публике.
- Миленько, - ухмыльнулся Рис, - но если мы хотим, чтобы репортеры перестали подкрадываться со своей техникой к окнам спальни, нам надо играть честно. Мы должны обеспечить им зрелище. – С этими словами он развел руки в стороны и повернулся ко мне спиной, предоставляя полный обзор. Без плавок, которые нарушали бы чистые линии его фигуры, вид был явно лучше. Задница у него была великолепная, в отличие от большинства культуристов. В погоне за мускулами многие избавляются от жира до последней капли, так что тело совершенно утрачивает мягкость. Мускулы надо слегка прикрывать, сглаживая очертания, или они выглядят просто некрасиво.
Я тоже расслышала вертолет.
- У нас нет времени, джентльмены. Не хочу, чтобы фотографы опять разбили лагерь в теньке под забором.
Рис бросил на меня взгляд через плечо.
- Если мы не дадим первому из бульварных листков то, что им нужно, они оповестят всех, что их надули, и снова полезут на стены. – Он невесело вздохнул. – Лучше пусть моей задницей полюбуется вся страна, чем еще один репортер сломает руку, сверзившись с нашей крыши.
- Согласна, - сказала я.
Дойль глубоко вдохнул через нос и медленно выдохнул через рот.
- Согласен.
Свое недовольство он выразил всем телом. Если Дойль не сумеет играть лучше, чем сейчас, его нужно будет освободить от участия в будущих фотосессиях.
Рис подошел к моему шезлонгу и встал на него на четвереньки, руками упершись в подлокотники. Судя по широченной ухмылке, он сумел примириться с положением дел и даже найти в нем определенное удовольствие. Может, он и предпочел бы сбить подлетающий вертолет ко всем чертям, но раз уж нам приходилось играть по чужим правилам – он постарался найти в этом забаву.
Я невольно пробежала взглядом по его телу, просто не могла справиться с собой. Не могла не посмотреть на него, нависающего надо мной так близко, что можно дотронуться, так близко, что можно… Очень многое можно. Голос у меня был слегка неровным, когда я спросила:
- У тебя есть план?
- Я думал, мы изобразим для них кое-что.
- А мне ты какую роль отвел? – поинтересовался Дойль. Голос отразил его отвращение ко всей этой ситуации. Ему очень нравилось быть моим любовником, его привлекала возможность стать королем, но внимание публики и все, что с этим было связано, он терпеть не мог.
- Для тебя места тоже хватит.
Вертолет был уже близко; наверное, только высокие эвкалипты по границе имения скрывали его из виду. Дойль сверкнул улыбкой, внезапной и яркой на его темном лице, будто молния. Он скользнул вперед с грацией и скоростью, которым мне всегда оставалось только завидовать, и оказался на коленях у моего плеча.
- Если так, то я предпочту пить сладость твоих губ.
Рис коротко лизнул мой голый живот, и я вздрогнула и поежилась. Он чуть приподнял голову и сказал:
- Бывает и другая сладость, ничуть не хуже.
Во взгляде, в выражении лица светились жар и знание, от которых у меня вырвался нервный смешок, а пульс пустился вскачь.
Дойль провел губами по моему плечу. Я взглянула на него и увидела то же темное знание в его глазах. Знание, рожденное ночами и днями, наполненными обнаженной кожей, телами и потом, и сбившимися простынями, и наслаждением.
- Ты все же решил играть. Почему ты передумал? – спросила я слегка неустойчивым голосом.
Он шепнул мне прямо в щеку, и от его горячего дыхания я снова вздрогнула:
- Это необходимое зло, и если тебе приходится выставлять себя на всеобщее обозрение, я не могу тебя бросить в беде. - Улыбка вновь мелькнула, осветив его лицо, заставив его выглядеть моложе, почти другим человеком. Не больше месяца прошло с тех пор, как я узнала, что Дойль умеет так улыбаться. – Кроме того, разве я могу оставить тебя Рису? Только Богиня знает, что он натворит, если дать ему волю.
Рис провел пальцами вдоль края моих плавок.
- Такой крошечный клочок ткани… Если мы постараемся, они его не разглядят.
- Что ты имеешь в виду? – нахмурилась я.
Он наклонился ниже, почти прикоснувшись лицом к этому крошечному лоскутку, руки скользнули по моим приподнятым бедрам и сомкнулись ниже талии, полностью закрыв ярко-красную ткань плавок-бикини. Голову он наклонил, и белые кудри рассыпались, занавесом скрыв нижнюю часть моего тела.
Я не успела ни запротестовать, ни вообще сообразить, что делать. Между деревьями показался вертолет, и нас увидели. Прелестная картина. Рис, зарывшийся лицом мне в пах, ноги согнуты в коленках, ступни болтаются в воздухе, в восторге молотя по заду, как у ребенка, дорвавшегося до кулька со сладостями.
Я думала, что Дойль наорет на него, но тут глава моих телохранителей уткнулся лицом мне в шею, и я поняла, что он смеется. Плечи у него дрожали от попыток не расхохотаться в голос. Потом Дойль позволил мне откинуться на шезлонге: он все еще хихикал, но уже мог скрыть это от камер без моей помощи.
Я тоже не удержалась от улыбки и порадовалась, что на мне солнечные очки. Улыбка перешла в смех, когда вертолет начал выписывать круги над нами, так низко, что по воде побежали волны, а волосы Риса разметало по всему моему телу. Мои собственные волосы под механическим ветром взметнулись, будто языки пламени.
Теперь я смеялась неудержимо, и груди подпрыгивали в такт.
Рис лизнул внизу живота, и даже сквозь ткань это заставило меня задохнуться на миг, смех стал потише. Он поднял на меня глаза, и взгляд сказал достаточно: он не хотел, чтобы я смеялась. Он мягко укусил меня сквозь ткань. От ощущения я вздрогнула всем телом, спина выгнулась, голова запрокинулась и рот открылся в судорожном вдохе.
Дойль сжал мне плечи, слегка приведя в чувство. Я дрожала, и сфокусировать зрение было трудно.
- Полагаю, для одного дня зрелищ хватит. – Он накрыл мне живот одним полотенцем и протянул Рису второе.
Рис смерил его взглядом, и я видела, что он раздумывает, не начать ли спорить, но он все же поднялся, постепенно расправляя полотенце, так что мое бикини ни разу не мелькнуло перед камерами. Я вообще-то ожидала, что в конце он разоблачит нашу шутку, но он не захотел. Он очень тщательно укутал меня полотенцем, пока вертолет нарезал над нами круги и ветер от лопастей винта развевал наши волосы. Стоя на коленях, Рис был отчетливо виден, и я подумала, станут ли они дипломатично затемнять фотографии в некоторых местах, или попросту продадут снимки европейским газетам?
Когда я была надежно укрыта от колен до самого верха купальника, Рис подхватил меня на руки.
Мне пришлось перекрикивать ветер и шум двигателя:
- Я могу идти сама!
- Я хочу тебя нести.
Он сказал это так серьезно, а мне, в сущности, ничего не стоило разрешить ему это сделать. Я кивнула.
Рис понес меня к дому, Дойль шел чуть позади и сбоку от нас. Позади – как хороший телохранитель, но сбоку – чтобы не закрывать обзор камерам.
У своего шезлонга он остановился и прихватил еще одно полотенце. Я заметила, как блеснул завернутый в полотенце пистолет, когда Дойль с привычной текучей грацией направился к дому. Люди в кружащем над нами вертолете не узнают, что кто-то из нас был вооружен. А еще они не узнают, что прямо за дверью, скрытый шторами, нас ждал Мороз. Полностью одетый и до зубов вооруженный. Подозреваю, что приставания прессы не слишком меня донимали уже потому, что каждый день, когда меня не пытались убить, я считала удачным. Если таков критерий для определения хорошего дня, то что значат один-два вертолета и сколько-то десятков скабрезных фотографий?
Не очень много.
Не хотела я ее переводить, но вот... Как-то так получилось. В общем, первая глава здесь. :)
Лорел К. Гамильтон
Соблазненные луной
J,
потому что он обещал,
а он всегда держит слово.
Благодарности
Дарле Кук, за то, что она была доской звенящей, стражем у ворот, занозой в заднице (это она сказала, не я), и родной душой. Карен Уилбур, которой предстоит прочитать эту книгу. Когда-нибудь твой день рождения все же придется на промежуток между книгами, и я наконец куплю тебе настоящий подарок. Шону Холсэпплу и его Кэти – вы мне оба родные. Шэрон Шинн, чудесному писателю, за ее авторитетный отзыв об этой книге. Деборе Миллителло, с которой мне никак не удается наговориться всласть. Марку и Саре Самнер, с которыми мне тоже не удается как следует пообщаться. На общение с друзьями никогда не хватает времени… Ретту МакФерсону, как и прежде сочиняющему восхитительные и загадочные истории. Лоретта, я надеюсь, что мы сумеем выбраться семьями в совместное путешествие. Замечательному писателю Марелле Сэндс и Тому Дреннану – кстати, а где та книга?
ГЛАВА 1
В Лос-Анджелесе у бассейнов прохлаждается немало людей, но вряд ли многие из них бессмертны – как бы они ни старались создать такое впечатление, прибегая к спорту или пластической хирургии. Дойль бессмертным был, и был им уже больше тысячи лет. Тысяча лет войн, убийств, политических интриг – и вот он растянулся на краю бассейна в поместье голливудской знаменитости, единственно ради украшения пейзажа. Плавки на Дойле были почти символические. Солнечные лучи скользили по ярко-голубой воде бассейна и в неровном танце дробились на теле мужчины – словно невидимая рука разбила свет на множество тоненьких лучиков, выманивших на поверхность темной кожи цвета и краски, существования которых я и не подозревала.
Дойль, вообще-то, черный, но не так, как это обычно для людей, скорее – как бывают черны собаки. Но сейчас, глядя на игру света на его коже, я поняла, что все время была слепа. Кожа отливала синевой: полночно-синий отсвет на мускулистом закруглении икр, ярко-синий блик, словно касание неба – на плечах и спине. Пурпурный отблеск, на зависть самому темному аметисту, огибал бедро. И как я могла думать, что Дойль – всего лишь черный? Он – чудо из света и скрытых красок, перетекающих и танцующих с каждым движением мышц, отполированных в войнах, гремевших за столетия до моего рождения.
Черная коса спустилась по шезлонгу, упала вниз и свернулась кольцом, как затаившаяся змея. Волосы Дойля – единственное, что у него по-настоящему черное. Никакой игры красок, только блеск, как у черного агата. Казалось бы, все должно быть наоборот: это волосы должны отливать разными цветами, а не кожа, но вот с Дойлем все обстояло именно так.
Дойль лежал на животе, лица мне не было видно. Он притворялся спящим, но я знала, что он не спит. Он ждет. Ждет, когда над нами пролетит вертолет. Вертолет, который привезет репортеров, людей с камерами. Мы заключили сделку с этим дьяволом: пресса дает нам определенный простор для личной жизни, а мы время от времени, по предварительной договоренности, подкидываем журналистам что-нибудь достойное их внимания. Я – принцесса Мередит НикЭссус, наследница Неблагого двора фэйри, и когда я после трехлетнего отсутствия всплыла на поверхность в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, это стало сенсацией. Люди думали, что я умерла. И вдруг я, живая и здоровая, обнаружилась прямо в центре одной из крупнейших империй масс-медиа на планете. А потом я совершила нечто, что еще лучше подходило для газетных заголовков.
Я объявила, что ищу мужа.
Единственная принцесса фэйри, рожденная на американской земле, ищет мужа. Я принадлежу к фэйри, более того – к сидхе, аристократии фэйри, а потому могу выйти замуж, только забеременев. Фэйри не слишком плодовиты, а благородные сидхе – и того менее. Моя тетушка, королева Воздуха и Тьмы, не допустила бы бесплодного брака. Вряд ли я могла бы за это ее осудить, ведь мы, похоже, вымираем. Но таблоиды каким-то образом пронюхали, что я не просто принимаю ухаживания моих стражей, но что я с ними сплю. Кто подарит мне ребенка, получит мою руку. Станет моим мужем и королем.
Таблоиды узнали даже, что королева устроила гонки на приз между мной и моим кузеном, принцем Селем. Трон получит тот из нас, кто первым обзаведется ребенком. Пресса набросилась на нас, как стая оголодавших каннибалов. Не больно-то вежливо. Вежливостью и не пахло, если честно…
Чего таблоиды не знали, так это что Сель уже не раз покушался на мою жизнь. Еще они не знали, что в наказание королева отправила его в темницу. В темницу и на пытки – на полгода. Бессмертие и способность исцеляться чуть не до бесконечности имеют свою обратную сторону. Пытка может продолжаться долго… Очень долго.
Когда Сель выйдет на свободу, он снова сможет включиться в гонку – если только я к тому времени не забеременею. До сих пор мне это не удалось, и не потому, что я плохо старалась.
Дойль был одним из пяти телохранителей, личных телохранителей королевы, которые вызвались – или которым велели вызваться – стать моими любовниками. Королева Андис когда-то завела правило: семя ее стражей предназначалось только ей и никому больше. Дойль веками хранил целомудрие. Вот вам еще один недостаток бессмертия, при неудачном раскладе.
Мы выбрали один из самых упорных желтых листков и послали приглашение. Дойль считал, что с нашей стороны это поощрение дурного поведения; королева, в свою очередь, желала, чтобы мы создавали в прессе положительный образ. Неблагой двор сидхе имел не самую лучшую репутацию. Может, и заслуженно, но я провела не сказать чтобы мало времени при Благом дворе, при сияющем и солнечном дворе, который журналисты считают таким прекрасным и радостным. Король Благого двора Таранис, Король Света и Иллюзий, - мой дядюшка. Но ему я наследовать не могла. Мне хватило дурного вкуса оказаться дочерью чистокровного Неблагого сидхе, а такого преступления сиятельное сборище не прощает. Никакое наказание, никакая пытка не смыли бы с меня этот грех.
Пусть говорят, что Благой двор прекрасен – я-то знаю, что моя кровь на белом мраморе точно такая же алая, как и на черном. Прекрасные обитатели Благого двора безо всяких двусмысленностей объяснили мне еще в самом нежном возрасте, что я никогда не стану одной из них. Я слишком маленького роста, слишком похожа на человека, а самое ужасное – слишком похожа на Неблагую.
Кожа у меня настолько же белая, насколько у Дойля – черная. Кожа белая как лунный свет считается красивой при любом дворе, но во мне едва наберется пять футов роста. Таких низеньких сидхе не бывает. Мои округлости вполне заметны, и для сидхе моя фигура слишком аппетитна – видимо, эта гадкая людская кровь виновата. Глаза у меня трехцветные, золотое кольцо и два кольца разных оттенков зеленого. Глаза Благому двору подошли бы, но вот волосы – никак. Они кроваво-красные, «Алый сидхе», если вы попросите изобразить на вашей голове такой цвет в дорогом парикмахерском салоне. Это не каштановый и не обычный рыжий. Впечатление такое, словно в волосы вплели драгоценные камни – яркие красные гранаты. Сияющая стая называет этот цвет «Неблагой красный». У Благих красные волосы тоже бывают, но они ближе к человеческим рыжим: оранжевые, золотистые, каштановые или чисто-красные, но и близко не такие темные, как у меня.
Моя мать приложила все усилия, чтобы убедить меня, что я – не такая, как нужно. Недостаточно красива, недостаточно приятна, просто – недостаточна. Мы не слишком много общаемся. Мой отец умер, когда я была подростком, и вряд ли был день, когда бы я не жалела о его смерти. Он объяснил мне, что я – как надо. Красива – как надо, ростом – как надо, силой – как надо, просто – как надо.
Дойль поднял голову, продемонстрировав узкие солнечные очки, полностью скрывавшие черные глаза. Сережки, обрамлявшие его уши от мочек до заостренных вершин, сверкнули серебром. Уши – единственное, что выдавало смешанное происхождение Дойля. Наперекор популярным книжкам и мнению всех этих подражателей эльфам с ушными имплантантами, у настоящих сидхе уши не острые. Дойль мог бы прикрыть уши и сойти за чистокровного сидхе, но он почти всегда зачесывал волосы назад, выставляя свой недостаток на всеобщее обозрение. Наверное, и сережки нужны были для того, чтобы сей дефект не ускользнул от внимания наблюдателя.
- Вертолет. Куда делся Рис?
Я никакого шума еще не слышала, но я научилась доверять Дойлю: если он говорит, что слышит, значит, слышит. Слух у него лучше человеческого и лучше, чем у большинства прочих стражей. Наверное, это как-то связано с его смешанной наследственностью.
Я села и оглянулась на стеклянную стену дома. Рис возник в проеме скользнувших в стороны стеклянных дверей, прежде чем я успела его крикнуть. Рис обладал такой же бледной кожей, как и я, но на этом сходство заканчивалось. Грива белоснежных, вьющихся мелкими кудрями волос спадала до талии, обрамляя мальчишески-красивое лицо, которому суждено быть мальчишеским вечно. Единственный глаз сиял тремя цветами: голубой, васильковый и цвет зимнего неба. Второго глаза Рис лишился очень давно. Порой он носил повязку, прикрывающую шрамы, но с тех пор как понял, что меня его шрамы не смущают, он редко трудился ее надевать. Шрамы покрывали щеку, но не доходили до полных притягательных губ. Одна форма этих губ уже делала его красивым. В нем было всего пять с половиной футов роста – самый маленький чистокровный сидхе из всех, кого я знаю. Но каждый дюйм его тела был мускулистым. Кажется, он стремился наверстать недостаток роста избытком физической формы. Все стражи обладали хорошо развитой мускулатурой, но Рис был одним из немногих, которые выглядели будто культуристы. И только у него одного мышцы брюшного пресса выступали «кирпичиками». Перед упомянутым прессом и немного ниже он держал стопку полотенец, за которыми и пошел в дом, и пока он не бросил их на мой шезлонг, я не видела, что его плавки остались в доме.
- Рис! Ты в своем уме?
Он ухмыльнулся.
- Плавки такого размера – это самообман. Это людской способ оставаться нагими, не обнажаясь полностью. Я уж лучше буду просто голым.
- Если кто-то из нас будет совершенно голым, они не смогут опубликовать снимки, - сказал Дойль.
- Задницу они вполне могут печатать хоть на первой полосе, а фасад я им не покажу.
Я посмотрела на него с внезапным подозрением:
- И как ты собираешься это устроить?
Он расхохотался, запрокинув голову и широко открыв рот, с такой искренней радостью, что даже день просветлел:
- Спрячусь за твоим роскошным телом.
- Нет, - отрезал Дойль.
- А как вы собираетесь обеспечить им достойное зрелище? – спросил Рис, уперев руки в боки. Нагота его никак не смущала. Язык его тела не менялся, что бы на нем ни было надето – или не было надето. А Дойля нам два дня пришлось уговаривать надеть плавки-тонг. Он никогда не разделял привычку двора к наготе.
Дойль встал, и крошечный размер его плавок вместе с походящим по тону к коже цветом доказал мне правоту Риса. Не зная, как великолепно выглядела нагота Дойля, вы на первый взгляд могли бы решить, что на нем ничего не надето. Со спины он и вовсе казался почти таким же голым, как Рис.
- Я – в этом, - процедил Дойль, – и это на публике.
- Миленько, - ухмыльнулся Рис, - но если мы хотим, чтобы репортеры перестали подкрадываться со своей техникой к окнам спальни, нам надо играть честно. Мы должны обеспечить им зрелище. – С этими словами он развел руки в стороны и повернулся ко мне спиной, предоставляя полный обзор. Без плавок, которые нарушали бы чистые линии его фигуры, вид был явно лучше. Задница у него была великолепная, в отличие от большинства культуристов. В погоне за мускулами многие избавляются от жира до последней капли, так что тело совершенно утрачивает мягкость. Мускулы надо слегка прикрывать, сглаживая очертания, или они выглядят просто некрасиво.
Я тоже расслышала вертолет.
- У нас нет времени, джентльмены. Не хочу, чтобы фотографы опять разбили лагерь в теньке под забором.
Рис бросил на меня взгляд через плечо.
- Если мы не дадим первому из бульварных листков то, что им нужно, они оповестят всех, что их надули, и снова полезут на стены. – Он невесело вздохнул. – Лучше пусть моей задницей полюбуется вся страна, чем еще один репортер сломает руку, сверзившись с нашей крыши.
- Согласна, - сказала я.
Дойль глубоко вдохнул через нос и медленно выдохнул через рот.
- Согласен.
Свое недовольство он выразил всем телом. Если Дойль не сумеет играть лучше, чем сейчас, его нужно будет освободить от участия в будущих фотосессиях.
Рис подошел к моему шезлонгу и встал на него на четвереньки, руками упершись в подлокотники. Судя по широченной ухмылке, он сумел примириться с положением дел и даже найти в нем определенное удовольствие. Может, он и предпочел бы сбить подлетающий вертолет ко всем чертям, но раз уж нам приходилось играть по чужим правилам – он постарался найти в этом забаву.
Я невольно пробежала взглядом по его телу, просто не могла справиться с собой. Не могла не посмотреть на него, нависающего надо мной так близко, что можно дотронуться, так близко, что можно… Очень многое можно. Голос у меня был слегка неровным, когда я спросила:
- У тебя есть план?
- Я думал, мы изобразим для них кое-что.
- А мне ты какую роль отвел? – поинтересовался Дойль. Голос отразил его отвращение ко всей этой ситуации. Ему очень нравилось быть моим любовником, его привлекала возможность стать королем, но внимание публики и все, что с этим было связано, он терпеть не мог.
- Для тебя места тоже хватит.
Вертолет был уже близко; наверное, только высокие эвкалипты по границе имения скрывали его из виду. Дойль сверкнул улыбкой, внезапной и яркой на его темном лице, будто молния. Он скользнул вперед с грацией и скоростью, которым мне всегда оставалось только завидовать, и оказался на коленях у моего плеча.
- Если так, то я предпочту пить сладость твоих губ.
Рис коротко лизнул мой голый живот, и я вздрогнула и поежилась. Он чуть приподнял голову и сказал:
- Бывает и другая сладость, ничуть не хуже.
Во взгляде, в выражении лица светились жар и знание, от которых у меня вырвался нервный смешок, а пульс пустился вскачь.
Дойль провел губами по моему плечу. Я взглянула на него и увидела то же темное знание в его глазах. Знание, рожденное ночами и днями, наполненными обнаженной кожей, телами и потом, и сбившимися простынями, и наслаждением.
- Ты все же решил играть. Почему ты передумал? – спросила я слегка неустойчивым голосом.
Он шепнул мне прямо в щеку, и от его горячего дыхания я снова вздрогнула:
- Это необходимое зло, и если тебе приходится выставлять себя на всеобщее обозрение, я не могу тебя бросить в беде. - Улыбка вновь мелькнула, осветив его лицо, заставив его выглядеть моложе, почти другим человеком. Не больше месяца прошло с тех пор, как я узнала, что Дойль умеет так улыбаться. – Кроме того, разве я могу оставить тебя Рису? Только Богиня знает, что он натворит, если дать ему волю.
Рис провел пальцами вдоль края моих плавок.
- Такой крошечный клочок ткани… Если мы постараемся, они его не разглядят.
- Что ты имеешь в виду? – нахмурилась я.
Он наклонился ниже, почти прикоснувшись лицом к этому крошечному лоскутку, руки скользнули по моим приподнятым бедрам и сомкнулись ниже талии, полностью закрыв ярко-красную ткань плавок-бикини. Голову он наклонил, и белые кудри рассыпались, занавесом скрыв нижнюю часть моего тела.
Я не успела ни запротестовать, ни вообще сообразить, что делать. Между деревьями показался вертолет, и нас увидели. Прелестная картина. Рис, зарывшийся лицом мне в пах, ноги согнуты в коленках, ступни болтаются в воздухе, в восторге молотя по заду, как у ребенка, дорвавшегося до кулька со сладостями.
Я думала, что Дойль наорет на него, но тут глава моих телохранителей уткнулся лицом мне в шею, и я поняла, что он смеется. Плечи у него дрожали от попыток не расхохотаться в голос. Потом Дойль позволил мне откинуться на шезлонге: он все еще хихикал, но уже мог скрыть это от камер без моей помощи.
Я тоже не удержалась от улыбки и порадовалась, что на мне солнечные очки. Улыбка перешла в смех, когда вертолет начал выписывать круги над нами, так низко, что по воде побежали волны, а волосы Риса разметало по всему моему телу. Мои собственные волосы под механическим ветром взметнулись, будто языки пламени.
Теперь я смеялась неудержимо, и груди подпрыгивали в такт.
Рис лизнул внизу живота, и даже сквозь ткань это заставило меня задохнуться на миг, смех стал потише. Он поднял на меня глаза, и взгляд сказал достаточно: он не хотел, чтобы я смеялась. Он мягко укусил меня сквозь ткань. От ощущения я вздрогнула всем телом, спина выгнулась, голова запрокинулась и рот открылся в судорожном вдохе.
Дойль сжал мне плечи, слегка приведя в чувство. Я дрожала, и сфокусировать зрение было трудно.
- Полагаю, для одного дня зрелищ хватит. – Он накрыл мне живот одним полотенцем и протянул Рису второе.
Рис смерил его взглядом, и я видела, что он раздумывает, не начать ли спорить, но он все же поднялся, постепенно расправляя полотенце, так что мое бикини ни разу не мелькнуло перед камерами. Я вообще-то ожидала, что в конце он разоблачит нашу шутку, но он не захотел. Он очень тщательно укутал меня полотенцем, пока вертолет нарезал над нами круги и ветер от лопастей винта развевал наши волосы. Стоя на коленях, Рис был отчетливо виден, и я подумала, станут ли они дипломатично затемнять фотографии в некоторых местах, или попросту продадут снимки европейским газетам?
Когда я была надежно укрыта от колен до самого верха купальника, Рис подхватил меня на руки.
Мне пришлось перекрикивать ветер и шум двигателя:
- Я могу идти сама!
- Я хочу тебя нести.
Он сказал это так серьезно, а мне, в сущности, ничего не стоило разрешить ему это сделать. Я кивнула.
Рис понес меня к дому, Дойль шел чуть позади и сбоку от нас. Позади – как хороший телохранитель, но сбоку – чтобы не закрывать обзор камерам.
У своего шезлонга он остановился и прихватил еще одно полотенце. Я заметила, как блеснул завернутый в полотенце пистолет, когда Дойль с привычной текучей грацией направился к дому. Люди в кружащем над нами вертолете не узнают, что кто-то из нас был вооружен. А еще они не узнают, что прямо за дверью, скрытый шторами, нас ждал Мороз. Полностью одетый и до зубов вооруженный. Подозреваю, что приставания прессы не слишком меня донимали уже потому, что каждый день, когда меня не пытались убить, я считала удачным. Если таков критерий для определения хорошего дня, то что значат один-два вертолета и сколько-то десятков скабрезных фотографий?
Не очень много.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
(no subject)
Date: 2005-10-10 06:23 am (UTC)