3 глава "Stroke of midnight"
May. 23rd, 2005 11:32 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
aleineТоже не маленькая, черт... Зато поинтересней. ;)
ГЛАВА 3
ПРИ ДВОРАХ Я ВИДЕЛА БОЛЬШЕ НАСИЛИЯ, ЧЕМ ЗА ВСЮ СВОЮ КАРЬЕРУ частного детектива в Лос-Анджелесе, зато в Л.-А. я видела много больше смертей. Не потому, что я часто расследовала убийства – частным сыщикам не поручают такие расследования, во всяком случае, не по свежим следам, - а потому, что большинство существ, обитающих в землях фэйри, бессмертны. Бессмертные, по определению, умирают не слишком часто. Я могла бы посчитать по пальцам одной руки, сколько раз полиция вызывала нас на место убийства, и пальцы еще остались бы. Даже в этих случаях нас звали только потому, что «Детективное Агентство Грэя» обладало лучшим на Западном побережье штатом практикующих магов. Магия – как все прочие вещи; если с ее помощью можно творить добро, то найдутся и те, кто сумеет обратить ее во зло. Наше агентство специализировалось на «Сверхъестественных проблемах, Волшебных Решениях». Этот девиз значился на наших визитных карточках и всем таком.
За это время я научилась думать о телах как о неодушевленных объектах. Потому что как только вы начинаете думать об убитых «он» или «она» - они становятся реальными. Они становятся личностями, людьми, а они больше не люди. Это трупы, и если не брать во внимание очень специфические обстоятельства, они являются всего лишь инертной материей. Потом, после всего, можно посочувствовать жертве, но на месте преступления, особенно в первые моменты, вы сослужите ей лучшую службу, если обойдетесь без сочувствия. Сочувствие мешает вам думать. Сопереживание выводит вас из строя. Отстраненность и логика – вот спасение на месте убийства. Все другое ведет к истерике, а я была не только самым квалифицированным детективом среди присутствующих, я еще была принцесса Мередит НикЭссус, обладательница рук плоти и крови, Бесабино Наказанье. Бесаба – это моя мать, и из-за моего зачатья ей пришлось выйти замуж за моего отца и какое-то время жить при Неблагом дворе. Я – принцесса и в один прекрасный день могу стать королевой. Будущие королевы истерик не устраивают. Будущим королевам, которые к тому же опытные детективы, – истерика вообще не позволительна.
Проблема была в том, что одну из убитых я знала. Я помнила ее живой и разговаривающей. Я знала, что она любила классическую литературу. Когда ей пришлось покинуть Благой двор и присоединиться к нам, она поменяла имя, как это делали многие, даже не изгнанники. Фэйри меняли имена, чтобы не вспоминать каждый день о том, кем они были и как низко пали. Она назвалась Беатриче, по имени возлюбленной Данте в его «Божественной комедии». Дантов ад. Она говорила: «Я в аду, и имя у меня должно быть соответствующее». В колледже я выбрала мировую литературу как один из факультативных курсов. Закончив учебу, я подарила большинство книг Беатриче, потому что она их стала бы читать, а я – нет. Я могла в любой момент купить заново те немногие книги, которые мне по-настоящему нравились. Беатриче не могла. Она не могла сойти за смертную, и не любила, когда на нее пялились.
Сейчас я на нее пялилась, но это не имело для нее значения. Для нее теперь вообще ничто не имело значения.
Беатриче выглядела как увеличенная копия крошечной феи, прятавшейся в волосах Риса. Когда-то она тоже могла уменьшаться до такого размера, но с ней что-то случилось при Благом дворе, что-то, о чем она никогда не говорила, и она потеряла способность менять размер. Она навсегда осталась примерно в четыре фута и два дюйма ростом, и нежные стрекозиные крылья за ее спиной стали бесполезны. Феи-крошки не умеют левитировать, они летают по-настоящему, а при таком росте крылья уже не могут их поднять.
Кровь растеклась под ее телом широкой темной лужей. Кто-то подкрался к ней сзади и перерезал ей горло. Чтобы подойти к ней так близко, это должен был быть кто-то, кому она доверяла, или же у него должно было быть достаточно магической силы, чтобы обмануть ее чувства. Разумеется, у него должно было быть достаточно магии еще и для того, чтобы нейтрализовать ее бессмертие. Не так уж много было тех, кто был способен и на то, и на другое.
- Что же случилось, Беатриче? – тихо сказала я. – Кто сделал с тобой такое?
Гален подошел ко мне.
- Мерри…
Я взглянула вверх.
- С тобой все в порядке?
Я покачала головой и перевела взгляд на второе тело. Вслух я сказала:
- Сейчас все пройдет.
- Врунишка, - тихо произнес он и попытался обнять меня, поддержать. Я не оттолкнула его руки, но отступила назад. Не было времени льнуть к кому-то. У нас было в обычае поддерживать друг друга прикосновениями, но горстка стражей, которых я взяла с собой в Л.-А., проработала на агентство Джереми всего несколько месяцев. Я провела там несколько лет. На месте преступления не обнимаются. Не ищут утешения. Просто делают свою работу.
Лицо Галена немного вытянулось, словно я его обидела. Я не хотела задеть его чувства, но у нас был кризисный момент. Он не мог этого не видеть. Ну почему, как это частенько бывало, я должна тратить нервы, беспокоясь о чувствах Галена, вместо того, чтобы сконцентрироваться на работе? Бывали минуты, когда я слишком хорошо понимала, почему мой отец не выбрал Галена моим женихом, как бы дорог он мне ни был.
Я подошла ко второму телу. Убитый лежал как раз у пересечения коридора с другим, более широким. Он лежал на животе, руки раскинуты в стороны. На спине было большое пятно крови, и кровь еще струилась по его телу.
Рис присел у тела. Он посмотрел на меня, когда я приблизилась. Фея выглянула из массы его волос, и тут же спряталась, словно в испуге. Феи-крошки обычно летают стайками, как птицы или бабочки. Поодиночке они часто застенчивы.
- Уже понятно, как он был убит? – спросила я.
Рис указал на узкое отверстие в спине мужчины.
- Ножом, думаю.
Я кивнула.
- Они вытащили и унесли клинок. Почему?
- Потому что в нем было что-то особенное, что могло бы их выдать.
- Или они просто не хотели терять хороший клинок, - предположил Мороз. Он сделал к нам два шага, перейдя из большого коридора в меньший. Перед этим он расставил людей с приказом никого не подпускать к месту убийства. Со мной было достаточно стражей, чтобы перекрыть оба конца коридора, что мы и сделали.
Когда мы подошли сюда, коридор охранялся летающими горшками и кастрюлями, благодаря Мэгги-Мэй, главной поварихе Неблагого двора. Брауни могут заставить левитировать предметы, а сами левитировать почему-то не могут. Мэгги пошла вместе с Дойлем, чтобы попытаться добиться толка от служанки, которая нашла тела. У той случилась истерика, и Мэгги не могла понять, то ли женщина увидела что-то по-настоящему ужасное, то ли просто испугалась мертвецов. Дойль надеялся это выяснить. Он полагал, что женщина отреагирует на его появление так, словно он продолжает оставаться Королевиным Мраком, ее убийцей, и скажет правду из страха и по привычке. Если она была просто напугана, бедняжка при виде его, скорее всего, рухнет в обморок, но я разрешила ему попытаться. Если что, я смогу сыграть хорошего копа после того, как он сыграет плохого.
Я послала Баринтуса рассказать королеве о случившемся, потому что у него был самый лучший шанс из всех мужчин не понести наказание за плохую весть. У королевы была привычка винить гонца за вести.
- Может быть, - согласился Рис. – Или просто по привычке. Ударил, вытащил клинок, вытер его и положил в ножны. – Он показал на пятно на плаще мужчины.
- Он вытер клинок, - произнесла я.
- Почему «он»? - посмотрел на меня Рис.
Я пожала плечами.
- Ты прав, могла быть и «она».
Я не услышала, как вернулся Дойль, но почувствовала его присутствие на миг раньше, чем он заговорил.
- Убийца метнул нож в бегущего.
В общем, я была согласна, но мне захотелось узнать, почему он так решил. Если честно, я не хотела быть главной в этом расследовании, но у меня было больше всего опыта. Так что груз ложился на мои плечи.
- Почему ты так думаешь?
Он потянулся к плащу мужчины, и я предупредила:
- Не трогай его.
Дойль удивленно посмотрел на меня, но выпрямился.
- Вот здесь, где пола плаща завернулась, видно, что сейчас отверстия в плаще и в рубашке над раной не совпадают. Он убегал, а потом, когда нож вытащили, его карманы обшарили и сдвинули плащ.
- Спорим, перчаток на убийце не было.
- Мало кто подумал бы об отпечатках пальцев и анализе ДНК. Мы здесь скорее станем беспокоиться о магии, чем о науке.
Я кивнула.
- Точно.
- Он увидел что-то, напугавшее его, - подытожил Рис, вставая. – Он бросился в этом направлении, пытаясь убежать. Но что он увидел? От чего он убегал?
- На тропах ситтина бродит немало жутких тварей, - заметил Мороз.
- Да, - возразила я, - но он был журналистом. Он пришел сюда, именно чтобы найти что-то странное или жуткое.
- Может, он увидел смерть низшей фэйри, - предположил Мороз.
- То есть убийство Беатриче? – переспросила я. Мороз кивнул.
- Хорошо, допустим, он стал свидетелем. Он побежал, в него метнули нож и убили. – Я помотала головой. – Здесь чуть ли не все носят ножи. И большинство могут броском пришпилить муху к стене. Это не слишком сужает круг подозреваемых.
- Зато смерть Беатриче сужает заметно. – Рис бросил на меня выразительный взгляд. Можно ли обсуждать это при новых стражах, которым мы еще не вполне доверяли?
- Нет смысла скрывать, Рис. Бессмертных нельзя убить ножом, и все же она мертва. Здесь потребовалось заклинание, мощное заклинание, и сотворить его мог только сидхе, да еще кое-кто из слюа.
- Королева запретила слюа выходить нынешней ночью. Они могли вызвать кривотолки одним свои внешним видом, попадись они на глаза репортерам.
Слюа меньше всего походили на людей из всех фэйри. Кошмарные твари, которых боялись даже сами Неблагие. Единственные, кто мог на нас охотиться. Дикая охота, ужасающая стая, которая могла преследовать фэйри, даже сидхе, пока не загонит. Иногда они убивали жертву, иногда приводили к королеве. Сидхе боялись слюа, и угроза их преследования служила одной из причин бояться королевы. Я согласилась разделить постель с их королем, чтобы скрепить наш союз против моих врагов. Об этой сделке не было широко известно. Кое-кто из сидхе и даже из низших фэйри счел бы это извращением. Я думала об этом, как о политической необходимости. Кроме того, я старалась не слишком зацикливаться на технических подробностях. Шолто, их король, Лорд Того, Что Проходит Между, был наполовину сидхе, но другая его половина и близко не стояла к гуманоидам.
Я качнула головой.
- Не думаю, что кто-то из слюа сумел бы скрытно бродить этой ночью по ситтину. Только не с теми чарами, которыми заперли коридоры.
- Точно так же, как этот репортер не мог покинуть разрешенную территорию, - бросил Мороз, и я не могла не согласиться.
- Давайте скажем вслух то, что все уже давно сказали про себя, даже те, кому претит сама мысль об этом: Беатриче и репортера убил сидхе.
- Что по-прежнему оставляет нам несколько сотен подозреваемых, - уныло сказал Рис.
- Служанка очень напугана, - заметил Дойль. – Я не разобрался, боится она чего-то конкретного, или всей ситуации.
- Значит, ты напугал ее еще больше, - сделала вывод я.
- Не нарочно, - пожал плечами Дойль.
Я подозрительно уставилась на него.
- Я говорю правду, Мередит. Но Душистый Горошек испугалась прихода Королевиного Мрака. Она, кажется, решила, что я пришел ее убить.
- Почему она подумала, что королева хочет ее смерти? – удивился Рис.
У меня возникла мысль на этот счет, пугающая мысль, потому что королеве это точно не понравилось бы. Я не высказала ее вслух, потому что надеялась, что новые стражи до нее не додумаются, хоть и знают так же точно, как и мы, что виновником был сидхе. Андес приставила ко мне нескольких мужчин, которых я не знала, и парочку тех, кому я откровенно не доверяла. Мысль состояла в том, что это был кто-то из людей Селя. Что, если служанка, Душистый Горошек, видела, как кто-то из приспешников Селя покидает место двойного убийства? Она бы не усомнилась в желании королевы обеспечить ее молчание.
Проблема была в том, что я не могла понять, какую выгоду получал Сель или кто-то из его слуг от убийства Беатриче. Репортер, похоже, был случайной жертвой – просто оказался не в то время не в том месте.
- Тебе что-то пришло на ум, - догадался Рис.
- После, - сказала я, стрельнув глазами в сторону мужчин, стоявших всего в паре футов от нас.
- Да, - кивнул Дойль. – В более уединенном месте.
- Нам нужно убрать тела, - сказал кто-то за нашими спинами. Волосы Аматеона, забранные в тугую медно-рыжую французскую косичку, оставляли его лицо открытым, но оно не нуждалось в дополнительных украшениях, потому что глаза его состояли из перемежающихся лепестков красного, синего, желтого и зеленого цветов, напоминая разноцветную ромашку. У меня часто голова шла кругом, когда я встречала его взгляд, как будто мои собственные глаза не выдерживали такого зрелища. У него было тонкое лицо, но с квадратным подбородком, так что он умудрялся выглядеть и мужественным, и изящным одновременно. Как будто его лицо, как и его глаза, не могли выбрать что-то одно.
- Репортера станут искать, Аматеон, - напомнила я. – Мы не можем просто спрятать тело и надеяться на то, что все обойдется.
- Почему? Почему бы нам просто не сказать, что мы не знаем, куда он делся? Или что кто-то из низших фэйри видел, как он покидал холм?
- Потому что это – ложь, - процедил Рис. – Сидхе не лгут, или ты забыл об этом за годы ваших с Селем развлечений?
Лицо Аматеона помрачнело от подступающего гнева, но он сдержался.
- Чем мы занимались с Селем – не твое дело. Но я уверен, что королева пожелает скрыть это от прессы. Убийство репортера при нашем дворе разрушит всю хорошую репутацию, которую она постаралась нам создать за последние десятилетия.
Наверное, в этом он был прав. Королева не захочет признать случившееся. А стоит ей догадаться о моих подозрениях насчет Селя, и она закопает всё ещё глубже. Она слишком сильно его любит, и всегда любила слишком сильно.
То, что Аматеон предложил спрятать тела, еще больше заставило меня задуматься, не стоят ли за убийством интересы Селя. Аматеон всегда был на его стороне. Сель был последним чистокровным потомком дома, который правил нашим двором в течение трех тысяч лет. Аматеон принадлежал к тем, кто считал меня уродом и позором для трона. Так почему же он решился участвовать в борьбе за мою постель, с перспективой сделать меня королевой? Потому что так приказала королева Андес. Когда он отверг предложенную ему честь, она убедилась, что он принял ее аргументы, весьма болезненные аргументы, в пользу того, что двором правит она, а не Сель, а Аматеон будет делать то, что ему скажут, или пусть пеняет на себя. Частью этого «пеняет на себя» стали обрезанные по плечи волосы – всё еще длинные по меркам людей, но позорище для него. Было и другое, болезненное уже для тела, а не для гордости, но он не делился этими деталями, а я и не хотела их знать, если честно.
- Если бы погибла только Беатриче, я могла бы с тобой согласиться, - сказала я. – Но на нашей земле погиб человек. Мы не сможем это скрыть.
- Сможем, - возразил он убежденно.
- Ты не контактировал с прессой так непосредственно, как приходилось мне. Был ли этот репортер одиночкой, или он пришел сюда в составе группы, которая уже должна начать его искать? Даже если он пришел один, другие журналисты должны его помнить. Если бы кто-то из нас убил его в мире людей, мы могли бы скрыть виновника, и стало бы просто одним нераскрытым преступлением больше. Но его убили на нашей земле, и этого нам не скрыть.
- Ты говоришь так, словно собираешься рассказать прессе о его смерти!
Я отвернулась от его растерянных глаз.
Он потянулся к моей руке, но Мороз просто шагнул и встал между нами, так что его жест остался незаконченным.
- Ты объявишь об этом прессе? – поразился он.
- Нет, но нам придется сообщить полиции.
- Мередит… - начал фразу Дойль. Я оборвала его:
- Нет, Дойль. Его зарезали ножом. Мы не сумеем вычислить, чей это был клинок. А хорошая команда криминалистов с этим может справиться.
- Есть заклинания, которые приведут от раны к оружию, её нанесшему, - сказал Дойль.
- Да, и ты воспользовался ими, когда нашел на лугу тело моего отца. Но обнаружить убившее его оружие тебе не удалось.
Я приложила все усилия, чтобы произнести эти слова спокойно, чтобы за ними не встал образ. Смерть моего отца или столица Испании… Просто факт, ничего больше.
Дойль глубоко вздохнул.
- В тот день я подвел принца Эссуса и вас, принцесса Мередит.
- Ты не смог раскрыть преступление, потому что его совершил сидхе. Тот, кто достаточно владел магией, чтобы отвести твое заклинание. Разве ты не видишь, Дойль, те, кто виновен в этих убийствах, так же хорошо владеют магией, как и мы. Но они не знакомы с современной криминалистикой. Они не смогут защититься от науки.
Тут вперед выступил Онилвин. Он был сложен тяжелее любого другого сидхе, высокий, но грузный, и все же двигался он грациозно, словно позаимствовал походку у кого-то более стройного. Его волосы длинным волнистым хвостом спадали по спине, поверх черного костюма и белой рубашки. Черный – это цвет королевы и Селя. Очень популярный цвет при Неблагом дворе. Волосы у Онилвина были такие темно-зеленые, что отливали черным. А глаза – светло-зеленые со звездочками у зрачка.
- Ты же не хочешь пустить в нашу землю человеческих воинов?
- Если ты о человеческой полиции, то да, именно это я и собираюсь сделать.
- Ты откроешь нас перед людьми из-за смерти кухарки и одного человека?
- Не думаешь ли ты, что смерть человека не так важна, как смерть сидхе? – Я посмотрела прямо ему в глаза и порадовалась, увидев, что он осознал свою ошибку. Он припомнил, что я – частично человек.
- Что значит одна смерть, или даже две, по сравнению с вредом, который твое решение причинит двору в глазах мира? – Он пытался исправить впечатление, и попытка была недурна.
- Ты думаешь, что смерть кухарки менее важна, чем смерть вельможи? – спросила я, игнорируя его попытку исправить положение.
Тут он улыбнулся, и улыбка была высокомерной, совершенно его улыбкой.
- Разумеется, я считаю, что жизнь благородного сидхе стоит больше, чем жизнь слуги или жизнь человека. Так думала бы и ты, будь у тебя чистая кровь.
- Тогда я рада, что моя кровь смешанная, - заявила я. Я разозлилась по-настоящему, и пыталась не дать злости перейти в силу, не начать светиться, не поднять ссору на новый уровень. – От этой служанки, которую, кстати, звали Беатриче, я видела больше добра, чем от благородных сидхе любого из дворов. Беатриче была мне другом, и если у тебя за душой нет больше ничего, кроме классовых предрассудков, то я уверена, королева Андес найдет тебе занятие среди собственных стражей.
Его кожа из бледно-зеленой стала попросту белой. Я ощутила короткий прилив удовольствия при виде его страха. Андес прислала его в мою постель, и накажет его, если он в постель не попадет. Накажет и меня, но сейчас мне до этого не было дела.
- Как мне было узнать, что она значит что-то для тебя, принцесса Мередит?
- Считай, что я тебя предупредила, Онилвин… - Я повысила голос, чтобы меня услышали по всему коридору: - …И вас тоже, кто меня еще не знает. Онилвин решил, что смерть служанки ничего не значит для меня.
Часть мужчин в дальнем конце коридора повернулись ко мне лицом.
- Когда я жила при дворе, я немало времени провела с низшими фэйри. Большинство моих здешних друзей – не сидхе. Вы постарались объяснить мне, что для вас я недостаточно чистокровная. Ну что ж, теперь вините себя за то, что мои пристрастия несколько более демократичны, чем это свойственно знати. Подумайте над этим хорошенько, прежде чем сказать мне какую-нибудь глупость в стиле Онилвина. – Я повернулась спиной к названному стражу и понизила голос. – Припомни все это, Онилвин, прежде чем опять откроешь рот.
Он буквально упал на одно колено и склонил голову; впрочем, наверное, он хотел скрыть злобное выражение лица.
- Я во всем повинуюсь принцессе.
- Вставай, и отойди от меня куда-нибудь подальше.
Дойль отослал его в дальний конец коридора, и он ушел без возражений, хотя звездочки в его глазах пылали от гнева.
- Я не согласен с Онилвином, - проговорил Аматеон, - не во всем, по крайней мере, но ты действительно собираешься привести сюда полицию людей?
Я кивнула.
- Королеве это не понравится.
- Да, не понравится.
- Так зачем ты рискуешь ее гневом, принцесса? – Он искренне был удивлен. – Я бы не рискнул вызвать ее гнев ради кого или чего угодно. Даже ради собственной чести.
Он был одним из тех, кто превратил мое детство в ад, но совсем недавно я разглядела другую сторону Аматеона. Испуганную, ранимую и беспомощную. Мне всегда было трудно ненавидеть людей, которые продемонстрировали мне, что тоже могут чувствовать боль.
- Беатриче была мне другом, но – что важнее – она еще была одной из моих людей. Править людьми – значит защищать их. Я хочу поймать того, кто это сделал. Я хочу найти его и покарать. Я хочу, чтобы он или они не смогли больше сделать такое с кем-то еще. Репортер был нашим гостем, и убить его вот так – это оскорбление всему двору.
- Но ведь тебе безразлична честь двора, - удивился он, искренне пытаясь понять меня.
- Нет, не безразлична.
Он сглотнул так громко, что я это услышала.
- Ни одна смерть не напугает меня настолько, чтобы ввести людей-полицейских в наш дом, даже моя собственная.
- Почему ты так боишься полиции?
- Я не боюсь полиции. Я боюсь гнева королевы, а она разозлится, если их пригласить.
- Никто не будет убивать людей, которых я клялась защищать, Аматеон, никто.
- Но ты еще не клялась! Тебе не давали присягу, ты не сидишь на троне!
- Если я не сделаю все, что в моих силах, чтобы поймать убийцу, чтобы защитить всех в этой земле, от мала до велика, то я не достойна никакого трона.
- Ты спятила, - сказал он, выпучив глаза. – Королева тебя убьет за такие слова.
Я оглянулась на тело Беатриче и подумала о другом теле, много-много лет назад. Королева не спрятала тело моего отца от журналистов по одной-единственной причине: они нашли его раньше. За мили от холмов фэйри, разрезанным на куски. Они нашли его и сфотографировали. Его телохранители опоздали спасти не только его жизнь, но и его честь, и не уберегли меня от этого ужаса.
Полицейские что-то пытались расследовать, потому что его убили не в наших землях, но им никто не помогал. Их не пустили ни в один из наших холмов. Им запретили допрашивать кого бы то ни было. Их остановили еще до начала работы, потому что королева была уверена, что мы сами найдем убийц, но мы не нашли.
- Я напомню тете, что она сказала, когда был убит мой отец, ее брат.
- А что она сказала?
Аматеону ответил Дойль.
- Что мы сами отыщем того, кто убил принца Эссуса, что люди будут только путаться у нас под ногами.
Я посмотрела на него, и он ответил мне прямым взглядом.
- На этот раз я скажу ей, что у людей есть наука, от которой сидхе не спрятаться. Что единственная причина, по которой полицию нужно держать в стороне – это если она не хочет, чтобы убийцу нашли.
- Мерри, - вмешался Рис. – Я бы на твоем месте сформулировал это по-другому.
Выглядел он заметно побледневшим. Я покачала головой:
- Ты – не принцесса, Рис. А я – принцесса.
Он улыбнулся, все еще бледно.
- Ну, не знаю… Наверное, в короне я бы миленько смотрелся.
Я невольно рассмеялась. А потом обняла его.
- Ты бы смотрелся восхитительно.
Он обнял меня в ответ.
- Ты обсудишь это с королевой, прежде чем сделать заявление для прессы или позвать полицию, правда?
- Да, и говорить стану только с полицией. Нам надо сперва попытаться выставить отсюда журналистов.
Он обнял меня крепче.
- Благодарение Консорту!
Я высвободилась из его объятий и буркнула:
- Я решительная, Рис, но не самоубийца.
- Ты надеешься, что она любила брата достаточно, чтобы чувствовать свою вину, - сообразил Аматеон, и я несколько изменила к лучшему свое мнение о нем.
- Что-то в этом роде, - подтвердила я.
- Ей никто не дорог, кроме принца Селя, - сказал он. Я обдумала это утверждение.
- Может, ты прав, а может, ошибаешься.
- И ты поставишь на это свою жизнь?
- Нет, не жизнь. Но я рискну.
- Ты так уверена, что не ошибаешься?
- Насчет королевы – не уверена. Но я права в том, что касается расследования. Я знаю, что мы должны сделать, и я намерена добиться от королевы согласия.
Он вздрогнул.
- Если ты не против, я лучше останусь здесь – посторожу коридор.
- Я не хочу, чтобы со мной пошел кто-то, чей страх перед королевой больше его желания поступить по совести.
- О черт, Мерри, тогда с тобой никто не пойдет, - сказал Рис.
Я взглянула ему в глаза. Он пожал плечами.
- Мы все её боимся.
- Я пойду с тобой, - заявил Мороз.
- И я, - сказал Гален.
- На мой счет сомнения есть? – спросил Дойль.
От большинства остальных высказался Адайр.
- Я считаю это глупостью, хоть и вызывающей восхищение глупостью, но мое мнение не имеет значения. Ты – наш амерадур, а этот титул я не произносил уже много лет.
Амерадур – это титул вождя, избранного по любви, а не по крови. Амерадур – это значит, что человек отдаст жизнь за твой успех. Этим титулом в Уэльсе звали Артура - да, того самого Артура. Так кое-кто из его людей называл моего отца.
Я не знала, что сказать, потому что сделала слишком мало, чтобы заслужить этот титул. Пока – слишком мало.
- Я не заслужила такой чести от тебя, Адайр, или от кого-то другого. Не зови меня так.
- Вчера ты пожертвовала собой ради нас, принцесса. Ты приняла всю мощь самой королевы на свое смертное тело. Когда ты обратила против нее свою магию – это был один из самых храбрых поступков, которые я только видел, клянусь своей головой.
Я не знала, то ли смутиться, то ли попытаться объяснить, что храбростью там и не пахло. Я перепугалась до смерти.
- Ты – наш амерадур, и мы пойдем за тобой, куда бы ты нас ни повела. До конца, каким бы он ни был. Я умру, но не позволю кому-либо причинить тебе вред.
- Ты не можешь говорить это всерьез! – воскликнул Аматеон. Я с ним согласилась:
- Не клянись уберечь меня от любого вреда, Адайр, не нужно. Если ты должен это сделать, поклянись защищать мою жизнь, но не беречь от любого вреда.
Но, кажется, ни он, ни Аматеон меня не слышали. Я была объектом обсуждения – и только.
- Она спасла нас вчера ночью, - заявил Адайр. – Она спасла нас всех. Она рисковала жизнью, чтобы спасти нас. Как ты можешь стоять здесь и не дать ей обет?
- Мужчина, утративший честь, не может давать обеты, – горько сказал Аматеон.
Адайр положил ему на плечо руку в латной перчатке:
- Так пойди с нами к королеве, обрети вновь свою честь!
- Вместе с честью она отняла у меня и храбрость. Я слишком боюсь предстать перед ней с такими новостями. – На его щеке блеснула одинокая слеза.
Глядя на отчаяние в его глазах, я сказала единственное, что пришло мне на ум:
- Я попробую сыграть на ее чувстве вины. Вины за нераскрытое убийство ее родного брата. Но если этого будет недостаточно, я напомню ей, что она обязана мне жизнями ее консорта и ее живой игрушки, человека.
- Напоминать королям об их долгах не всегда мудро, - заметил Дойль.
- Да, но мне нужно ее согласие, Дойль. Если она запретит – мы ничего не сможем сделать, так что мне придется добиться ее согласия.
Он коснулся моей щеки.
- Я вижу в твоих глазах одержимость. Смерть твоего отца тяжкой несправедливостью легла тебе на сердце.
Я закрыла глаза и легла щекой в его теплую ладонь. Его рука загрубела от веков упражнений с мечом и ножом. И от этого она казалась как будто более настоящей, более твердой, более надежной. А кое-кто из сидхе, из тех слишком высокородных, у которых не бывало мозолей, считали это признаком нечистоты. Грязные расисты!
В объятиях Дойля я могла забыть этот кошмарный день. Забавно, как хорошо защищается мозг. Я видела окровавленную ткань и носилки. Я держала руку отца, холодную, но еще не закостеневшую. Мои руки были в его крови, потому что я касалась его – но это был не он. Это была просто холодная плоть. Ощущение ужасающей пустоты, когда я до него дотрагивалась, было похоже на то, как войти в дом, ожидая найти его полным знакомых и любимых людей – и обнаружить только голые стены, даже мебель увезли… Ты бредешь из комнаты в комнату и слышишь, как твои шаги отдаются эхом в этой пустоте. Твой зов отражается от голых стен, на которых еще остались невыцветшие пятна от памятных фотографий – как меловые контуры тел на месте преступления. Он ушел - мой высокий, красивый, мой замечательный отец. Он должен был жить вечно, но чары могут украсть жизнь даже у бога, у того, кто когда-то был богом.
Но если я слишком упорно старалась припомнить этот день, пыталась заставить себя вспоминать – то я вспоминала не тело отца и не кровь. Мне вспоминался меч. Один из телохранителей отца вложил его мне в руки, как передают флаг во время похорон солдата. На рукояти было золотое тиснение с обеих сторон – дерево, и вокруг него танцующие журавли. А иногда с ветвей дерева свисали крошечные человечки, и их кровь текла по золоту. Маленькие жертвы буквально проливали кровь на рукоять меча. В тот день рукоять меча была голой и холодила мне руки. Ветви деревьев были свободны от жертвоприношений – потому что величайшая из жертв уже была принесена.
К этой тисненой золотом кожаной рукояти я почти весь день прижималась щекой. Я вдыхала запах выделанной кожи, запах масла, использовавшегося для чистки, и над всем этим был его запах. Он веками носил на себе этот меч, и ножны впитали запах его кожи. Я бралась за рукоять и нащупывала пальцами неровности, образовавшиеся даже в волшебном металле от постоянных касаний его ладони.
Много ночей я спала, прижав к себе этот меч, словно все еще чувствовала руку отца на рукояти меча, его тело рядом с мечом. Я поклялась на клинке моего отца, что я отомщу за его смерть. Мне было семнадцать.
Умереть от горя нельзя, хоть и кажется, что можно. Сердце на самом деле не разрывается, хотя иногда грудь болит так, словно оно разорвалось. Горе ослабевает со временем. Так устроен мир. И приходит день, когда ты улыбаешься вновь – и чувствуешь себя предательницей. Как я могу быть счастлива? Как я могу радоваться в мире, где больше нет моего отца?.. И тогда ты плачешь опять, плачешь потому, что больше не грустишь по нему так, как грустила когда-то, и потому, что перестать горевать – это потерять его еще раз.
Мне уже тридцать три. Шестнадцать лет прошло с тех пор, как я спала, сжимая меч своего отца. Меч просто исчез примерно с месяц спустя после его смерти. Ушел, как ушли многие наши древние реликвии, как будто с уходом Эссуса его меч не мог больше найти руки, достойной им обладать. И тогда меч предпочел растаять и кануть в туман. А может быть, великие реликвии не выбирают свою судьбу. Может быть, Богиня призывает их к себе, когда их задача выполнена. А может, они возвращаются домой, к Богине, пока вновь не появится достойный. При этой мысли я ощутила тонкое веяние тепла и радости – голос Богини. Мягкий, чуть слышный голос, который подтверждает, что вы набрели на правильную мысль или задали правильный вопрос.
Я попробую сыграть на чувстве вины, чтобы добиться от Андес разрешения вызвать полицию. Я не слишком верила, что она может поддаться на эмоциональный шантаж, но она еще не знает о возвращении одной из величайших реликвий дворов фэйри. Чаша, которую человеческие желания превратили из котелка изобилия в золотой кубок, вернулась к нам оттуда, где скрывалась – где бы это место ни было. Она явилась мне во сне, а когда я проснулась – сон оказался явью. Чаша была одним из величайших сокровищ Благого двора, и одной из причин держать в тайне ее возвращение было то, что Благие могут предъявить на нее права. Чашу нельзя удержать силой, она сама выбирает, где ей быть. Я была почти уверена, что она не останется в Благом дворе, даже если мы ее отдадим. А если она станет исчезать оттуда и появляться у нас, Благие решат, что мы ее крадём. Или по крайней мере обвинят нас в этом, потому что король Таранис никогда не признает, что чаша просто считает их недостойными. Нет, мой дядя обвинит во всём нас, а никак не себя и не свой сияющий двор.
Если королева не дрогнет из-за вины и не поддастся на родственные чувства, то может, подействует новость о возвращении чаши.
Я все еще надеялась когда-нибудь узнать, кто убил моего отца, но следы давно остыли. Шестнадцать лет, как остыли. Следы у тел Беатриче и репортера, напротив, были еще буквально горячими. Место преступления не было затоптано. Список подозреваемых не был бесконечным. Рис говорил о нескольких сотнях, как будто это было много. А мне приходилось помогать полиции в нескольких делах, когда под подозрение попадало чуть не все население Лос-Анджелеса. Что такое по сравнению с этим несколько сотен?
Мы можем с этим справиться. Если мы проведем современное полицейское расследование, мы можем их поймать. Они такого не ожидают, и не знают, как защититься от современной науки. Это сработает. Ладно, девяносто девять и девять десятых, что сработает. Только дурак уверен на сто процентов, когда дело касается убийства. Что в подготовке убийства, что в его расследовании. И то, и другое одинаково рискованно и опасно для здоровья.
ГЛАВА 3
ПРИ ДВОРАХ Я ВИДЕЛА БОЛЬШЕ НАСИЛИЯ, ЧЕМ ЗА ВСЮ СВОЮ КАРЬЕРУ частного детектива в Лос-Анджелесе, зато в Л.-А. я видела много больше смертей. Не потому, что я часто расследовала убийства – частным сыщикам не поручают такие расследования, во всяком случае, не по свежим следам, - а потому, что большинство существ, обитающих в землях фэйри, бессмертны. Бессмертные, по определению, умирают не слишком часто. Я могла бы посчитать по пальцам одной руки, сколько раз полиция вызывала нас на место убийства, и пальцы еще остались бы. Даже в этих случаях нас звали только потому, что «Детективное Агентство Грэя» обладало лучшим на Западном побережье штатом практикующих магов. Магия – как все прочие вещи; если с ее помощью можно творить добро, то найдутся и те, кто сумеет обратить ее во зло. Наше агентство специализировалось на «Сверхъестественных проблемах, Волшебных Решениях». Этот девиз значился на наших визитных карточках и всем таком.
За это время я научилась думать о телах как о неодушевленных объектах. Потому что как только вы начинаете думать об убитых «он» или «она» - они становятся реальными. Они становятся личностями, людьми, а они больше не люди. Это трупы, и если не брать во внимание очень специфические обстоятельства, они являются всего лишь инертной материей. Потом, после всего, можно посочувствовать жертве, но на месте преступления, особенно в первые моменты, вы сослужите ей лучшую службу, если обойдетесь без сочувствия. Сочувствие мешает вам думать. Сопереживание выводит вас из строя. Отстраненность и логика – вот спасение на месте убийства. Все другое ведет к истерике, а я была не только самым квалифицированным детективом среди присутствующих, я еще была принцесса Мередит НикЭссус, обладательница рук плоти и крови, Бесабино Наказанье. Бесаба – это моя мать, и из-за моего зачатья ей пришлось выйти замуж за моего отца и какое-то время жить при Неблагом дворе. Я – принцесса и в один прекрасный день могу стать королевой. Будущие королевы истерик не устраивают. Будущим королевам, которые к тому же опытные детективы, – истерика вообще не позволительна.
Проблема была в том, что одну из убитых я знала. Я помнила ее живой и разговаривающей. Я знала, что она любила классическую литературу. Когда ей пришлось покинуть Благой двор и присоединиться к нам, она поменяла имя, как это делали многие, даже не изгнанники. Фэйри меняли имена, чтобы не вспоминать каждый день о том, кем они были и как низко пали. Она назвалась Беатриче, по имени возлюбленной Данте в его «Божественной комедии». Дантов ад. Она говорила: «Я в аду, и имя у меня должно быть соответствующее». В колледже я выбрала мировую литературу как один из факультативных курсов. Закончив учебу, я подарила большинство книг Беатриче, потому что она их стала бы читать, а я – нет. Я могла в любой момент купить заново те немногие книги, которые мне по-настоящему нравились. Беатриче не могла. Она не могла сойти за смертную, и не любила, когда на нее пялились.
Сейчас я на нее пялилась, но это не имело для нее значения. Для нее теперь вообще ничто не имело значения.
Беатриче выглядела как увеличенная копия крошечной феи, прятавшейся в волосах Риса. Когда-то она тоже могла уменьшаться до такого размера, но с ней что-то случилось при Благом дворе, что-то, о чем она никогда не говорила, и она потеряла способность менять размер. Она навсегда осталась примерно в четыре фута и два дюйма ростом, и нежные стрекозиные крылья за ее спиной стали бесполезны. Феи-крошки не умеют левитировать, они летают по-настоящему, а при таком росте крылья уже не могут их поднять.
Кровь растеклась под ее телом широкой темной лужей. Кто-то подкрался к ней сзади и перерезал ей горло. Чтобы подойти к ней так близко, это должен был быть кто-то, кому она доверяла, или же у него должно было быть достаточно магической силы, чтобы обмануть ее чувства. Разумеется, у него должно было быть достаточно магии еще и для того, чтобы нейтрализовать ее бессмертие. Не так уж много было тех, кто был способен и на то, и на другое.
- Что же случилось, Беатриче? – тихо сказала я. – Кто сделал с тобой такое?
Гален подошел ко мне.
- Мерри…
Я взглянула вверх.
- С тобой все в порядке?
Я покачала головой и перевела взгляд на второе тело. Вслух я сказала:
- Сейчас все пройдет.
- Врунишка, - тихо произнес он и попытался обнять меня, поддержать. Я не оттолкнула его руки, но отступила назад. Не было времени льнуть к кому-то. У нас было в обычае поддерживать друг друга прикосновениями, но горстка стражей, которых я взяла с собой в Л.-А., проработала на агентство Джереми всего несколько месяцев. Я провела там несколько лет. На месте преступления не обнимаются. Не ищут утешения. Просто делают свою работу.
Лицо Галена немного вытянулось, словно я его обидела. Я не хотела задеть его чувства, но у нас был кризисный момент. Он не мог этого не видеть. Ну почему, как это частенько бывало, я должна тратить нервы, беспокоясь о чувствах Галена, вместо того, чтобы сконцентрироваться на работе? Бывали минуты, когда я слишком хорошо понимала, почему мой отец не выбрал Галена моим женихом, как бы дорог он мне ни был.
Я подошла ко второму телу. Убитый лежал как раз у пересечения коридора с другим, более широким. Он лежал на животе, руки раскинуты в стороны. На спине было большое пятно крови, и кровь еще струилась по его телу.
Рис присел у тела. Он посмотрел на меня, когда я приблизилась. Фея выглянула из массы его волос, и тут же спряталась, словно в испуге. Феи-крошки обычно летают стайками, как птицы или бабочки. Поодиночке они часто застенчивы.
- Уже понятно, как он был убит? – спросила я.
Рис указал на узкое отверстие в спине мужчины.
- Ножом, думаю.
Я кивнула.
- Они вытащили и унесли клинок. Почему?
- Потому что в нем было что-то особенное, что могло бы их выдать.
- Или они просто не хотели терять хороший клинок, - предположил Мороз. Он сделал к нам два шага, перейдя из большого коридора в меньший. Перед этим он расставил людей с приказом никого не подпускать к месту убийства. Со мной было достаточно стражей, чтобы перекрыть оба конца коридора, что мы и сделали.
Когда мы подошли сюда, коридор охранялся летающими горшками и кастрюлями, благодаря Мэгги-Мэй, главной поварихе Неблагого двора. Брауни могут заставить левитировать предметы, а сами левитировать почему-то не могут. Мэгги пошла вместе с Дойлем, чтобы попытаться добиться толка от служанки, которая нашла тела. У той случилась истерика, и Мэгги не могла понять, то ли женщина увидела что-то по-настоящему ужасное, то ли просто испугалась мертвецов. Дойль надеялся это выяснить. Он полагал, что женщина отреагирует на его появление так, словно он продолжает оставаться Королевиным Мраком, ее убийцей, и скажет правду из страха и по привычке. Если она была просто напугана, бедняжка при виде его, скорее всего, рухнет в обморок, но я разрешила ему попытаться. Если что, я смогу сыграть хорошего копа после того, как он сыграет плохого.
Я послала Баринтуса рассказать королеве о случившемся, потому что у него был самый лучший шанс из всех мужчин не понести наказание за плохую весть. У королевы была привычка винить гонца за вести.
- Может быть, - согласился Рис. – Или просто по привычке. Ударил, вытащил клинок, вытер его и положил в ножны. – Он показал на пятно на плаще мужчины.
- Он вытер клинок, - произнесла я.
- Почему «он»? - посмотрел на меня Рис.
Я пожала плечами.
- Ты прав, могла быть и «она».
Я не услышала, как вернулся Дойль, но почувствовала его присутствие на миг раньше, чем он заговорил.
- Убийца метнул нож в бегущего.
В общем, я была согласна, но мне захотелось узнать, почему он так решил. Если честно, я не хотела быть главной в этом расследовании, но у меня было больше всего опыта. Так что груз ложился на мои плечи.
- Почему ты так думаешь?
Он потянулся к плащу мужчины, и я предупредила:
- Не трогай его.
Дойль удивленно посмотрел на меня, но выпрямился.
- Вот здесь, где пола плаща завернулась, видно, что сейчас отверстия в плаще и в рубашке над раной не совпадают. Он убегал, а потом, когда нож вытащили, его карманы обшарили и сдвинули плащ.
- Спорим, перчаток на убийце не было.
- Мало кто подумал бы об отпечатках пальцев и анализе ДНК. Мы здесь скорее станем беспокоиться о магии, чем о науке.
Я кивнула.
- Точно.
- Он увидел что-то, напугавшее его, - подытожил Рис, вставая. – Он бросился в этом направлении, пытаясь убежать. Но что он увидел? От чего он убегал?
- На тропах ситтина бродит немало жутких тварей, - заметил Мороз.
- Да, - возразила я, - но он был журналистом. Он пришел сюда, именно чтобы найти что-то странное или жуткое.
- Может, он увидел смерть низшей фэйри, - предположил Мороз.
- То есть убийство Беатриче? – переспросила я. Мороз кивнул.
- Хорошо, допустим, он стал свидетелем. Он побежал, в него метнули нож и убили. – Я помотала головой. – Здесь чуть ли не все носят ножи. И большинство могут броском пришпилить муху к стене. Это не слишком сужает круг подозреваемых.
- Зато смерть Беатриче сужает заметно. – Рис бросил на меня выразительный взгляд. Можно ли обсуждать это при новых стражах, которым мы еще не вполне доверяли?
- Нет смысла скрывать, Рис. Бессмертных нельзя убить ножом, и все же она мертва. Здесь потребовалось заклинание, мощное заклинание, и сотворить его мог только сидхе, да еще кое-кто из слюа.
- Королева запретила слюа выходить нынешней ночью. Они могли вызвать кривотолки одним свои внешним видом, попадись они на глаза репортерам.
Слюа меньше всего походили на людей из всех фэйри. Кошмарные твари, которых боялись даже сами Неблагие. Единственные, кто мог на нас охотиться. Дикая охота, ужасающая стая, которая могла преследовать фэйри, даже сидхе, пока не загонит. Иногда они убивали жертву, иногда приводили к королеве. Сидхе боялись слюа, и угроза их преследования служила одной из причин бояться королевы. Я согласилась разделить постель с их королем, чтобы скрепить наш союз против моих врагов. Об этой сделке не было широко известно. Кое-кто из сидхе и даже из низших фэйри счел бы это извращением. Я думала об этом, как о политической необходимости. Кроме того, я старалась не слишком зацикливаться на технических подробностях. Шолто, их король, Лорд Того, Что Проходит Между, был наполовину сидхе, но другая его половина и близко не стояла к гуманоидам.
Я качнула головой.
- Не думаю, что кто-то из слюа сумел бы скрытно бродить этой ночью по ситтину. Только не с теми чарами, которыми заперли коридоры.
- Точно так же, как этот репортер не мог покинуть разрешенную территорию, - бросил Мороз, и я не могла не согласиться.
- Давайте скажем вслух то, что все уже давно сказали про себя, даже те, кому претит сама мысль об этом: Беатриче и репортера убил сидхе.
- Что по-прежнему оставляет нам несколько сотен подозреваемых, - уныло сказал Рис.
- Служанка очень напугана, - заметил Дойль. – Я не разобрался, боится она чего-то конкретного, или всей ситуации.
- Значит, ты напугал ее еще больше, - сделала вывод я.
- Не нарочно, - пожал плечами Дойль.
Я подозрительно уставилась на него.
- Я говорю правду, Мередит. Но Душистый Горошек испугалась прихода Королевиного Мрака. Она, кажется, решила, что я пришел ее убить.
- Почему она подумала, что королева хочет ее смерти? – удивился Рис.
У меня возникла мысль на этот счет, пугающая мысль, потому что королеве это точно не понравилось бы. Я не высказала ее вслух, потому что надеялась, что новые стражи до нее не додумаются, хоть и знают так же точно, как и мы, что виновником был сидхе. Андес приставила ко мне нескольких мужчин, которых я не знала, и парочку тех, кому я откровенно не доверяла. Мысль состояла в том, что это был кто-то из людей Селя. Что, если служанка, Душистый Горошек, видела, как кто-то из приспешников Селя покидает место двойного убийства? Она бы не усомнилась в желании королевы обеспечить ее молчание.
Проблема была в том, что я не могла понять, какую выгоду получал Сель или кто-то из его слуг от убийства Беатриче. Репортер, похоже, был случайной жертвой – просто оказался не в то время не в том месте.
- Тебе что-то пришло на ум, - догадался Рис.
- После, - сказала я, стрельнув глазами в сторону мужчин, стоявших всего в паре футов от нас.
- Да, - кивнул Дойль. – В более уединенном месте.
- Нам нужно убрать тела, - сказал кто-то за нашими спинами. Волосы Аматеона, забранные в тугую медно-рыжую французскую косичку, оставляли его лицо открытым, но оно не нуждалось в дополнительных украшениях, потому что глаза его состояли из перемежающихся лепестков красного, синего, желтого и зеленого цветов, напоминая разноцветную ромашку. У меня часто голова шла кругом, когда я встречала его взгляд, как будто мои собственные глаза не выдерживали такого зрелища. У него было тонкое лицо, но с квадратным подбородком, так что он умудрялся выглядеть и мужественным, и изящным одновременно. Как будто его лицо, как и его глаза, не могли выбрать что-то одно.
- Репортера станут искать, Аматеон, - напомнила я. – Мы не можем просто спрятать тело и надеяться на то, что все обойдется.
- Почему? Почему бы нам просто не сказать, что мы не знаем, куда он делся? Или что кто-то из низших фэйри видел, как он покидал холм?
- Потому что это – ложь, - процедил Рис. – Сидхе не лгут, или ты забыл об этом за годы ваших с Селем развлечений?
Лицо Аматеона помрачнело от подступающего гнева, но он сдержался.
- Чем мы занимались с Селем – не твое дело. Но я уверен, что королева пожелает скрыть это от прессы. Убийство репортера при нашем дворе разрушит всю хорошую репутацию, которую она постаралась нам создать за последние десятилетия.
Наверное, в этом он был прав. Королева не захочет признать случившееся. А стоит ей догадаться о моих подозрениях насчет Селя, и она закопает всё ещё глубже. Она слишком сильно его любит, и всегда любила слишком сильно.
То, что Аматеон предложил спрятать тела, еще больше заставило меня задуматься, не стоят ли за убийством интересы Селя. Аматеон всегда был на его стороне. Сель был последним чистокровным потомком дома, который правил нашим двором в течение трех тысяч лет. Аматеон принадлежал к тем, кто считал меня уродом и позором для трона. Так почему же он решился участвовать в борьбе за мою постель, с перспективой сделать меня королевой? Потому что так приказала королева Андес. Когда он отверг предложенную ему честь, она убедилась, что он принял ее аргументы, весьма болезненные аргументы, в пользу того, что двором правит она, а не Сель, а Аматеон будет делать то, что ему скажут, или пусть пеняет на себя. Частью этого «пеняет на себя» стали обрезанные по плечи волосы – всё еще длинные по меркам людей, но позорище для него. Было и другое, болезненное уже для тела, а не для гордости, но он не делился этими деталями, а я и не хотела их знать, если честно.
- Если бы погибла только Беатриче, я могла бы с тобой согласиться, - сказала я. – Но на нашей земле погиб человек. Мы не сможем это скрыть.
- Сможем, - возразил он убежденно.
- Ты не контактировал с прессой так непосредственно, как приходилось мне. Был ли этот репортер одиночкой, или он пришел сюда в составе группы, которая уже должна начать его искать? Даже если он пришел один, другие журналисты должны его помнить. Если бы кто-то из нас убил его в мире людей, мы могли бы скрыть виновника, и стало бы просто одним нераскрытым преступлением больше. Но его убили на нашей земле, и этого нам не скрыть.
- Ты говоришь так, словно собираешься рассказать прессе о его смерти!
Я отвернулась от его растерянных глаз.
Он потянулся к моей руке, но Мороз просто шагнул и встал между нами, так что его жест остался незаконченным.
- Ты объявишь об этом прессе? – поразился он.
- Нет, но нам придется сообщить полиции.
- Мередит… - начал фразу Дойль. Я оборвала его:
- Нет, Дойль. Его зарезали ножом. Мы не сумеем вычислить, чей это был клинок. А хорошая команда криминалистов с этим может справиться.
- Есть заклинания, которые приведут от раны к оружию, её нанесшему, - сказал Дойль.
- Да, и ты воспользовался ими, когда нашел на лугу тело моего отца. Но обнаружить убившее его оружие тебе не удалось.
Я приложила все усилия, чтобы произнести эти слова спокойно, чтобы за ними не встал образ. Смерть моего отца или столица Испании… Просто факт, ничего больше.
Дойль глубоко вздохнул.
- В тот день я подвел принца Эссуса и вас, принцесса Мередит.
- Ты не смог раскрыть преступление, потому что его совершил сидхе. Тот, кто достаточно владел магией, чтобы отвести твое заклинание. Разве ты не видишь, Дойль, те, кто виновен в этих убийствах, так же хорошо владеют магией, как и мы. Но они не знакомы с современной криминалистикой. Они не смогут защититься от науки.
Тут вперед выступил Онилвин. Он был сложен тяжелее любого другого сидхе, высокий, но грузный, и все же двигался он грациозно, словно позаимствовал походку у кого-то более стройного. Его волосы длинным волнистым хвостом спадали по спине, поверх черного костюма и белой рубашки. Черный – это цвет королевы и Селя. Очень популярный цвет при Неблагом дворе. Волосы у Онилвина были такие темно-зеленые, что отливали черным. А глаза – светло-зеленые со звездочками у зрачка.
- Ты же не хочешь пустить в нашу землю человеческих воинов?
- Если ты о человеческой полиции, то да, именно это я и собираюсь сделать.
- Ты откроешь нас перед людьми из-за смерти кухарки и одного человека?
- Не думаешь ли ты, что смерть человека не так важна, как смерть сидхе? – Я посмотрела прямо ему в глаза и порадовалась, увидев, что он осознал свою ошибку. Он припомнил, что я – частично человек.
- Что значит одна смерть, или даже две, по сравнению с вредом, который твое решение причинит двору в глазах мира? – Он пытался исправить впечатление, и попытка была недурна.
- Ты думаешь, что смерть кухарки менее важна, чем смерть вельможи? – спросила я, игнорируя его попытку исправить положение.
Тут он улыбнулся, и улыбка была высокомерной, совершенно его улыбкой.
- Разумеется, я считаю, что жизнь благородного сидхе стоит больше, чем жизнь слуги или жизнь человека. Так думала бы и ты, будь у тебя чистая кровь.
- Тогда я рада, что моя кровь смешанная, - заявила я. Я разозлилась по-настоящему, и пыталась не дать злости перейти в силу, не начать светиться, не поднять ссору на новый уровень. – От этой служанки, которую, кстати, звали Беатриче, я видела больше добра, чем от благородных сидхе любого из дворов. Беатриче была мне другом, и если у тебя за душой нет больше ничего, кроме классовых предрассудков, то я уверена, королева Андес найдет тебе занятие среди собственных стражей.
Его кожа из бледно-зеленой стала попросту белой. Я ощутила короткий прилив удовольствия при виде его страха. Андес прислала его в мою постель, и накажет его, если он в постель не попадет. Накажет и меня, но сейчас мне до этого не было дела.
- Как мне было узнать, что она значит что-то для тебя, принцесса Мередит?
- Считай, что я тебя предупредила, Онилвин… - Я повысила голос, чтобы меня услышали по всему коридору: - …И вас тоже, кто меня еще не знает. Онилвин решил, что смерть служанки ничего не значит для меня.
Часть мужчин в дальнем конце коридора повернулись ко мне лицом.
- Когда я жила при дворе, я немало времени провела с низшими фэйри. Большинство моих здешних друзей – не сидхе. Вы постарались объяснить мне, что для вас я недостаточно чистокровная. Ну что ж, теперь вините себя за то, что мои пристрастия несколько более демократичны, чем это свойственно знати. Подумайте над этим хорошенько, прежде чем сказать мне какую-нибудь глупость в стиле Онилвина. – Я повернулась спиной к названному стражу и понизила голос. – Припомни все это, Онилвин, прежде чем опять откроешь рот.
Он буквально упал на одно колено и склонил голову; впрочем, наверное, он хотел скрыть злобное выражение лица.
- Я во всем повинуюсь принцессе.
- Вставай, и отойди от меня куда-нибудь подальше.
Дойль отослал его в дальний конец коридора, и он ушел без возражений, хотя звездочки в его глазах пылали от гнева.
- Я не согласен с Онилвином, - проговорил Аматеон, - не во всем, по крайней мере, но ты действительно собираешься привести сюда полицию людей?
Я кивнула.
- Королеве это не понравится.
- Да, не понравится.
- Так зачем ты рискуешь ее гневом, принцесса? – Он искренне был удивлен. – Я бы не рискнул вызвать ее гнев ради кого или чего угодно. Даже ради собственной чести.
Он был одним из тех, кто превратил мое детство в ад, но совсем недавно я разглядела другую сторону Аматеона. Испуганную, ранимую и беспомощную. Мне всегда было трудно ненавидеть людей, которые продемонстрировали мне, что тоже могут чувствовать боль.
- Беатриче была мне другом, но – что важнее – она еще была одной из моих людей. Править людьми – значит защищать их. Я хочу поймать того, кто это сделал. Я хочу найти его и покарать. Я хочу, чтобы он или они не смогли больше сделать такое с кем-то еще. Репортер был нашим гостем, и убить его вот так – это оскорбление всему двору.
- Но ведь тебе безразлична честь двора, - удивился он, искренне пытаясь понять меня.
- Нет, не безразлична.
Он сглотнул так громко, что я это услышала.
- Ни одна смерть не напугает меня настолько, чтобы ввести людей-полицейских в наш дом, даже моя собственная.
- Почему ты так боишься полиции?
- Я не боюсь полиции. Я боюсь гнева королевы, а она разозлится, если их пригласить.
- Никто не будет убивать людей, которых я клялась защищать, Аматеон, никто.
- Но ты еще не клялась! Тебе не давали присягу, ты не сидишь на троне!
- Если я не сделаю все, что в моих силах, чтобы поймать убийцу, чтобы защитить всех в этой земле, от мала до велика, то я не достойна никакого трона.
- Ты спятила, - сказал он, выпучив глаза. – Королева тебя убьет за такие слова.
Я оглянулась на тело Беатриче и подумала о другом теле, много-много лет назад. Королева не спрятала тело моего отца от журналистов по одной-единственной причине: они нашли его раньше. За мили от холмов фэйри, разрезанным на куски. Они нашли его и сфотографировали. Его телохранители опоздали спасти не только его жизнь, но и его честь, и не уберегли меня от этого ужаса.
Полицейские что-то пытались расследовать, потому что его убили не в наших землях, но им никто не помогал. Их не пустили ни в один из наших холмов. Им запретили допрашивать кого бы то ни было. Их остановили еще до начала работы, потому что королева была уверена, что мы сами найдем убийц, но мы не нашли.
- Я напомню тете, что она сказала, когда был убит мой отец, ее брат.
- А что она сказала?
Аматеону ответил Дойль.
- Что мы сами отыщем того, кто убил принца Эссуса, что люди будут только путаться у нас под ногами.
Я посмотрела на него, и он ответил мне прямым взглядом.
- На этот раз я скажу ей, что у людей есть наука, от которой сидхе не спрятаться. Что единственная причина, по которой полицию нужно держать в стороне – это если она не хочет, чтобы убийцу нашли.
- Мерри, - вмешался Рис. – Я бы на твоем месте сформулировал это по-другому.
Выглядел он заметно побледневшим. Я покачала головой:
- Ты – не принцесса, Рис. А я – принцесса.
Он улыбнулся, все еще бледно.
- Ну, не знаю… Наверное, в короне я бы миленько смотрелся.
Я невольно рассмеялась. А потом обняла его.
- Ты бы смотрелся восхитительно.
Он обнял меня в ответ.
- Ты обсудишь это с королевой, прежде чем сделать заявление для прессы или позвать полицию, правда?
- Да, и говорить стану только с полицией. Нам надо сперва попытаться выставить отсюда журналистов.
Он обнял меня крепче.
- Благодарение Консорту!
Я высвободилась из его объятий и буркнула:
- Я решительная, Рис, но не самоубийца.
- Ты надеешься, что она любила брата достаточно, чтобы чувствовать свою вину, - сообразил Аматеон, и я несколько изменила к лучшему свое мнение о нем.
- Что-то в этом роде, - подтвердила я.
- Ей никто не дорог, кроме принца Селя, - сказал он. Я обдумала это утверждение.
- Может, ты прав, а может, ошибаешься.
- И ты поставишь на это свою жизнь?
- Нет, не жизнь. Но я рискну.
- Ты так уверена, что не ошибаешься?
- Насчет королевы – не уверена. Но я права в том, что касается расследования. Я знаю, что мы должны сделать, и я намерена добиться от королевы согласия.
Он вздрогнул.
- Если ты не против, я лучше останусь здесь – посторожу коридор.
- Я не хочу, чтобы со мной пошел кто-то, чей страх перед королевой больше его желания поступить по совести.
- О черт, Мерри, тогда с тобой никто не пойдет, - сказал Рис.
Я взглянула ему в глаза. Он пожал плечами.
- Мы все её боимся.
- Я пойду с тобой, - заявил Мороз.
- И я, - сказал Гален.
- На мой счет сомнения есть? – спросил Дойль.
От большинства остальных высказался Адайр.
- Я считаю это глупостью, хоть и вызывающей восхищение глупостью, но мое мнение не имеет значения. Ты – наш амерадур, а этот титул я не произносил уже много лет.
Амерадур – это титул вождя, избранного по любви, а не по крови. Амерадур – это значит, что человек отдаст жизнь за твой успех. Этим титулом в Уэльсе звали Артура - да, того самого Артура. Так кое-кто из его людей называл моего отца.
Я не знала, что сказать, потому что сделала слишком мало, чтобы заслужить этот титул. Пока – слишком мало.
- Я не заслужила такой чести от тебя, Адайр, или от кого-то другого. Не зови меня так.
- Вчера ты пожертвовала собой ради нас, принцесса. Ты приняла всю мощь самой королевы на свое смертное тело. Когда ты обратила против нее свою магию – это был один из самых храбрых поступков, которые я только видел, клянусь своей головой.
Я не знала, то ли смутиться, то ли попытаться объяснить, что храбростью там и не пахло. Я перепугалась до смерти.
- Ты – наш амерадур, и мы пойдем за тобой, куда бы ты нас ни повела. До конца, каким бы он ни был. Я умру, но не позволю кому-либо причинить тебе вред.
- Ты не можешь говорить это всерьез! – воскликнул Аматеон. Я с ним согласилась:
- Не клянись уберечь меня от любого вреда, Адайр, не нужно. Если ты должен это сделать, поклянись защищать мою жизнь, но не беречь от любого вреда.
Но, кажется, ни он, ни Аматеон меня не слышали. Я была объектом обсуждения – и только.
- Она спасла нас вчера ночью, - заявил Адайр. – Она спасла нас всех. Она рисковала жизнью, чтобы спасти нас. Как ты можешь стоять здесь и не дать ей обет?
- Мужчина, утративший честь, не может давать обеты, – горько сказал Аматеон.
Адайр положил ему на плечо руку в латной перчатке:
- Так пойди с нами к королеве, обрети вновь свою честь!
- Вместе с честью она отняла у меня и храбрость. Я слишком боюсь предстать перед ней с такими новостями. – На его щеке блеснула одинокая слеза.
Глядя на отчаяние в его глазах, я сказала единственное, что пришло мне на ум:
- Я попробую сыграть на ее чувстве вины. Вины за нераскрытое убийство ее родного брата. Но если этого будет недостаточно, я напомню ей, что она обязана мне жизнями ее консорта и ее живой игрушки, человека.
- Напоминать королям об их долгах не всегда мудро, - заметил Дойль.
- Да, но мне нужно ее согласие, Дойль. Если она запретит – мы ничего не сможем сделать, так что мне придется добиться ее согласия.
Он коснулся моей щеки.
- Я вижу в твоих глазах одержимость. Смерть твоего отца тяжкой несправедливостью легла тебе на сердце.
Я закрыла глаза и легла щекой в его теплую ладонь. Его рука загрубела от веков упражнений с мечом и ножом. И от этого она казалась как будто более настоящей, более твердой, более надежной. А кое-кто из сидхе, из тех слишком высокородных, у которых не бывало мозолей, считали это признаком нечистоты. Грязные расисты!
В объятиях Дойля я могла забыть этот кошмарный день. Забавно, как хорошо защищается мозг. Я видела окровавленную ткань и носилки. Я держала руку отца, холодную, но еще не закостеневшую. Мои руки были в его крови, потому что я касалась его – но это был не он. Это была просто холодная плоть. Ощущение ужасающей пустоты, когда я до него дотрагивалась, было похоже на то, как войти в дом, ожидая найти его полным знакомых и любимых людей – и обнаружить только голые стены, даже мебель увезли… Ты бредешь из комнаты в комнату и слышишь, как твои шаги отдаются эхом в этой пустоте. Твой зов отражается от голых стен, на которых еще остались невыцветшие пятна от памятных фотографий – как меловые контуры тел на месте преступления. Он ушел - мой высокий, красивый, мой замечательный отец. Он должен был жить вечно, но чары могут украсть жизнь даже у бога, у того, кто когда-то был богом.
Но если я слишком упорно старалась припомнить этот день, пыталась заставить себя вспоминать – то я вспоминала не тело отца и не кровь. Мне вспоминался меч. Один из телохранителей отца вложил его мне в руки, как передают флаг во время похорон солдата. На рукояти было золотое тиснение с обеих сторон – дерево, и вокруг него танцующие журавли. А иногда с ветвей дерева свисали крошечные человечки, и их кровь текла по золоту. Маленькие жертвы буквально проливали кровь на рукоять меча. В тот день рукоять меча была голой и холодила мне руки. Ветви деревьев были свободны от жертвоприношений – потому что величайшая из жертв уже была принесена.
К этой тисненой золотом кожаной рукояти я почти весь день прижималась щекой. Я вдыхала запах выделанной кожи, запах масла, использовавшегося для чистки, и над всем этим был его запах. Он веками носил на себе этот меч, и ножны впитали запах его кожи. Я бралась за рукоять и нащупывала пальцами неровности, образовавшиеся даже в волшебном металле от постоянных касаний его ладони.
Много ночей я спала, прижав к себе этот меч, словно все еще чувствовала руку отца на рукояти меча, его тело рядом с мечом. Я поклялась на клинке моего отца, что я отомщу за его смерть. Мне было семнадцать.
Умереть от горя нельзя, хоть и кажется, что можно. Сердце на самом деле не разрывается, хотя иногда грудь болит так, словно оно разорвалось. Горе ослабевает со временем. Так устроен мир. И приходит день, когда ты улыбаешься вновь – и чувствуешь себя предательницей. Как я могу быть счастлива? Как я могу радоваться в мире, где больше нет моего отца?.. И тогда ты плачешь опять, плачешь потому, что больше не грустишь по нему так, как грустила когда-то, и потому, что перестать горевать – это потерять его еще раз.
Мне уже тридцать три. Шестнадцать лет прошло с тех пор, как я спала, сжимая меч своего отца. Меч просто исчез примерно с месяц спустя после его смерти. Ушел, как ушли многие наши древние реликвии, как будто с уходом Эссуса его меч не мог больше найти руки, достойной им обладать. И тогда меч предпочел растаять и кануть в туман. А может быть, великие реликвии не выбирают свою судьбу. Может быть, Богиня призывает их к себе, когда их задача выполнена. А может, они возвращаются домой, к Богине, пока вновь не появится достойный. При этой мысли я ощутила тонкое веяние тепла и радости – голос Богини. Мягкий, чуть слышный голос, который подтверждает, что вы набрели на правильную мысль или задали правильный вопрос.
Я попробую сыграть на чувстве вины, чтобы добиться от Андес разрешения вызвать полицию. Я не слишком верила, что она может поддаться на эмоциональный шантаж, но она еще не знает о возвращении одной из величайших реликвий дворов фэйри. Чаша, которую человеческие желания превратили из котелка изобилия в золотой кубок, вернулась к нам оттуда, где скрывалась – где бы это место ни было. Она явилась мне во сне, а когда я проснулась – сон оказался явью. Чаша была одним из величайших сокровищ Благого двора, и одной из причин держать в тайне ее возвращение было то, что Благие могут предъявить на нее права. Чашу нельзя удержать силой, она сама выбирает, где ей быть. Я была почти уверена, что она не останется в Благом дворе, даже если мы ее отдадим. А если она станет исчезать оттуда и появляться у нас, Благие решат, что мы ее крадём. Или по крайней мере обвинят нас в этом, потому что король Таранис никогда не признает, что чаша просто считает их недостойными. Нет, мой дядя обвинит во всём нас, а никак не себя и не свой сияющий двор.
Если королева не дрогнет из-за вины и не поддастся на родственные чувства, то может, подействует новость о возвращении чаши.
Я все еще надеялась когда-нибудь узнать, кто убил моего отца, но следы давно остыли. Шестнадцать лет, как остыли. Следы у тел Беатриче и репортера, напротив, были еще буквально горячими. Место преступления не было затоптано. Список подозреваемых не был бесконечным. Рис говорил о нескольких сотнях, как будто это было много. А мне приходилось помогать полиции в нескольких делах, когда под подозрение попадало чуть не все население Лос-Анджелеса. Что такое по сравнению с этим несколько сотен?
Мы можем с этим справиться. Если мы проведем современное полицейское расследование, мы можем их поймать. Они такого не ожидают, и не знают, как защититься от современной науки. Это сработает. Ладно, девяносто девять и девять десятых, что сработает. Только дурак уверен на сто процентов, когда дело касается убийства. Что в подготовке убийства, что в его расследовании. И то, и другое одинаково рискованно и опасно для здоровья.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
(no subject)
Date: 2005-05-23 01:51 am (UTC)Ты права, эта глава интересней.
(no subject)
Date: 2005-05-23 02:28 am (UTC)Дальше тоже забавно, а в 7-й главе уже доходит до порнухи... :D
(no subject)
Date: 2005-05-23 03:39 am (UTC)бедная Мерри ;)
(no subject)
Date: 2005-05-23 04:36 am (UTC)Зато от первой сцены Долли сблеванет... ;)
(no subject)
Date: 2005-05-23 04:04 am (UTC)(no subject)
Date: 2005-05-23 04:35 am (UTC)(no subject)
Date: 2005-05-23 04:47 am (UTC)(no subject)
Date: 2005-05-23 04:50 am (UTC)А что, я давно уже ничего такого не читала. Последний слэш был прочитан в прошлом году.))