2 глава "Stroke of midnight"
May. 19th, 2005 12:26 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
aleineЗдоровенная и скучная. :) Дальше вроде бы будет лучше... Зато у меня становится худо со временем. Не знаю, доберусь ли завтра до ЖЖ, а в выходные наверняка не доберусь, потому держите пока, что есть. :)
ГЛАВА 2
КРАСНАЯ ПОМАДА РАЗМАЛАСЬ ПО МОЕМУ ЛИЦУ И ПО ЛИЦУ МОРОЗА, НО мы – сидхе, и одной из самых незначительных наших способностей является гламор. Чуточку концентрации – и моя помада казалась только что нанесенной, хоть я и чувствовала, что она размазана вокруг губ. Я набросила магию и на лицо Мороза, так что он выглядел как положено, а не так, словно он дорвался до горшка с красной краской и потерся о нее лицом.
Вообще-то, использовать магию против прессы - незаконно. Верховный суд объявил, что это противоречит первой поправке – свобода слова и все такое. Но нам позволялось использовать немножко волшебства для себя, в косметических целях. В конце концов, чем это отличается от макияжа и пластических операций, к которым прибегают знаменитости? Суд мудро решил не открывать эту бутылку с джинном, вспомнив про секреты кинозвезд.
Я бы могла с самого начала воспользоваться гламором вместо косметики, но это требовало концентрации, а мне хотелось сохранить все свои умственные способности для общения с прессой. Кроме того, в случае нового покушения на меня гламор исчез бы. У королевы хватило тщеславия и мелочности, чтобы подумать об этом и приказать мне воспользоваться косметикой – на всякий случай. Полагаю, на тот случай, чтобы на мой труп было приятно взглянуть. А может, я слишком цинична. Может, она просто не доверяла моим способностям в плане гламора. Кто знает?
Я сказала Морозу, что с него достаточно вопросов на сегодня, и тут же поднялся возбужденный гомон: «Мороз, Мороз…». Нашлись даже такие, кто выкрикнул вопросики в стиле «Как она в постели?.. Сколько раз в неделю вам удается ее трахнуть?». Люблю таблоиды. Особенно кое-какие из европейских. По сравнению с ними американские желтые листки кажутся попросту застенчивыми.
Мы проигнорировали нескромные вопросы. Мороз снова занял свой пост у стены. Я чувствовала окружавшее его слабое волшебство. Если бы он отошел подальше, гламор исчез бы, но на таком расстоянии я могла его удерживать. Не вечно, но достаточно долго, чтобы мы успели развязаться с этим бардаком.
Мэдлин выбрала одно из уважаемых изданий, «Чикаго трибюн», но вопрос заставил меня пожалеть, что она не обратилась к таблоидам.
- Мой вопрос состоит из двух частей, Мередит… Вы позволите?
Он был так любезен, что мне стоило сразу заподозрить неладное.
Мэдлин взглянула на меня, и я кивнула. Он спросил:
- Если сидхе могут залечить почти любую рану, почему ваша рука не исцелилась?
- Я не чистокровная сидхе, так что выздоравливаю медленней, почти как люди.
- Да, вы частично человек и частично брауни, мы знаем. Но правда ли, в таком случае, что некоторые знатные сидхе Неблагого двора считают, что в вас недостаточно крови сидхе, чтобы править ими? Что даже если вы взойдете на трон, они не признают вас королевой?
Я улыбалась бесконечным вспышкам и думала с бешеной скоростью. Кто-то ему это сказал. Кто-то, кому стоило бы сперва подумать. Часть сидхе действительно пугала моя смертность, моя смешанная кровь, они думали, что, взойдя на трон, я их погублю. Что моя смертная кровь погубит их бессмертие. Это стало мотивом для как минимум одной, а может, двух последних попыток убить меня. Целый дом сидхе и глава другого дома были сейчас под арестом в ожидании приговора. Никто не обговаривал со мной, что отвечать на подобный вопрос, поскольку никому и присниться не могло, что кто-то из сидхе или низших фэйри осмелится хотя бы намекнуть об этом прессе.
Я рискнула сказать полуправду.
- Среди вельмож есть такие, кто считает мою смешанную кровь недостатком. Но расисты существуют везде, мистер…
- О’Коннел, - представился он.
- Мистер О’Коннел, - закончила я.
- Так вы считаете это проявлением расизма?
Мэдлин попыталась остановить меня, но я ответила, потому что хотела знать, как много ему известно.
- А что это, если не расизм, мистер О’Коннел? Им не нравится мысль, что какая-то грязная полукровка займет трон.
Если он теперь продолжит развивать тему, он будет выглядеть расистом. Репортер из «Чикаго трибюн» не может позволить себе выглядеть расистом.
- Это некрасивое обвинение, - сказал он.
- Да, - согласилась я. – Некрасивое.
Мэдлин вмешалась в наш диалог.
- Нам нужно двигаться дальше. Следующий вопрос.
Она указала на кого-то другого, немного нетерпеливо, но в общем она действовала правильно. Нам нужно было сменить тему. Впрочем, были и другие болезненные темы.
- Правда ли, что полисмена заклинанием вынудили выстрелить в вас, принцесса Мередит?
Вопрос пришел от мужчины в первом ряду, который казался смутно знакомым, как часто бывает с теми, кто то и дело мелькает на экране.
Сидхе не лгут. Мы превратили в национальный спорт умение говорить околичностями. Вообще-то, мы можем лгать. Но тем самым мы навлекаем на себя проклятие. Когда-то за ложь изгоняли из фэйри. Правильным ответом на вопрос репортера было бы «да», но мне не хотелось так отвечать. Так что я попыталась увильнуть.
- Давайте забудем «принцессу», парни. Я три года работала детективом в Л.-А. Я отвыкла от титулов.
Я очень хотела избежать вопроса о том, кто наложил чары на полицейского. Это было частью попытки дворцового переворота. Нам ужасно не хотелось выдавать, что благородный сидхе вынудил одного из охранявших меня полицейских попытаться меня убить.
Мэдлин превосходно поняла намек и вызвала нового репортера.
- Здесь сегодня настоящий парад бойцов сидхе, прин… Мередит, - женщина улыбнулась, опустив титул. Я надеялась, что это им понравится. А мне не нужен был титул, чтобы помнить, кто я такая. – Вы увеличили охрану из опасения за свою безопасность?
- Да, - ответила я, и Мэдлин кивнула следующему.
Это был другой репортер, но он вернулся к больному вопросу.
- Что заставило полицейского выстрелить в вас, Мередит, чары?
Я задержала дыхание, пытаясь решить, что же сказать, когда услышала, как Дойль подошел ближе. Он наклонился к микрофону, весь словно черная статуя, вырезанная из одного куска мрамора – черный деловой костюм, черная рубашка с высоким воротничком, туфли, даже галстук – всё одной и той же невообразимой черноты.
- Можно мне ответить на этот вопрос, принцесса Мередит?
Серебряные сережки, обрамлявшие изгибы его ушных раковин до самой верхушки, вспыхивали на свету. Вопреки убеждениям всех этих подражателей эльфам с хрящевыми имплантантами в ушах, острые уши Дойля выдавали его низкое происхождение, смешанную кровь, как у меня. Длиннющие черные волосы Дойля могли бы скрыть его «уродство», но он почти никогда не прибегал к такой уловке. Сегодня волосы были собраны в обычную его косу. Маленький алмаз в мочке уха блестел прямо у моей щеки.
Большая часть его оружия была такой же монохромной, как и одежда, так что разглядеть ножи и пистолеты, черные на черном, было нелегко. Он был Королевиным Мраком, её убийцей на побегушках больше тысячи лет. Теперь он был моим.
Я постаралась удержать на лице такое же непроницаемое выражение, как у Дойля, и не выдать облегчения.
- Прошу, прошу, - сказала я.
Он наклонился к микрофону, установленному передо мной.
- Вчерашнее покушение на жизнь принцессы еще расследуется. Прошу прощения, но ряд деталей пока нельзя обсуждать публично. – Его низкий голос резонировал в микрофоне. Я заметила, как вздрогнули несколько женщин-журналистов, и не от страха. Я до сих пор не знала, что у него хороший голос для микрофона. Я подумала, что он, как и Мороз, еще никогда не говорил на микрофон, но его это, в отличие от Мороза, не смущало. Его вообще мало что смущало. Он был Мрак, а мрак не боится нас, это мы боимся мрака.
- Что вы можете рассказать нам о попытке убийства? – спросил другой репортер.
Я не совсем поняла, к кому из нас был обращен вопрос. Я не видела глаз спрашивающего за его темными очками, но поклялась бы, что чувствую его взгляд на себе. Я наклонилась к микрофону.
- Немногое, к сожалению. Как сказал Дойль, дело еще расследуется.
- Знаете ли вы, кто организовал покушение?
Дойль опять наклонился к микрофону.
- Прошу прощения, леди и джентльмены, но если вы станете упорствовать в вопросах, на которые мы не можем отвечать из опасения помешать внутреннему расследованию, пресс-конференцию придется закрыть.
Дойль хорошо повернул дело, вот только употребил неудачное слово: «внутреннее».
- Значит, полицейский был околдован магией сидхе, - крикнула какая-то женщина.
Черт, подумала я.
Дойль заварил эту кашу, он же и попытался все уладить.
- Сказав «внутреннее расследование», я имел в виду, что оно касается принцессы Мередит, потенциальной наследницы трона королевы Андес. Вряд ли какое-то еще дело могло бы с таким же правом считаться внутренним, особенно для тех из нас, кто принадлежит принцессе.
Он нарочно попытался переключить их внимание на мою сексуальную жизнь. Гораздо менее опасная материя.
Мэдлин посодействовала ему, выбрав следующим репортера одного из таблоидов. Наживку заглотили.
- Что вы подразумеваете, говоря, что вы принадлежите принцессе?
Дойль наклонился ниже, прикоснувшись ко мне плечом. Очень нежно и очень выразительно. Наверное, его жест привлек бы больше внимания, если бы не наш с Морозом поцелуй несколько ранее, но Дойль знал, как обращаться с прессой. Надо начинать понемножку, оставляя себе пространство для дальнейшего движения. Он начал учиться общению с репортерами только в последние недели, но, как и во всём, он учился быстро и хорошо.
- Ради нее мы пожертвуем жизнями.
- Сотрудники Сикрет Сервис тоже клянутся пожертвовать жизнью ради президента, но они ему не принадлежат. – Репортер подчеркнул голосом слово принадлежат.
Дойль наклонился еще ниже, что заставило его положить руку на спинку моего кресла. Я оказалась будто в раме из его тела. Камеры взорвались вспышками, и я опять ослепла. Я позволила себе прислониться к Дойлю, частью ради картинки, а частью потому, что мне это нравилось.
- Видимо, я обмолвился, - сказал Дойль, а мои рождественские краски сияли еще ярче в обрамлении его черноты.
- Вы занимаетесь сексом с принцессой? – спросила женщина-репортер.
- Да, - просто ответил он.
Тут они все выдохнули буквально единой грудью. Другая женщина крикнула:
- Мороз, а вы спите с принцессой?
Дойль отступил назад, открыв Морозу путь к микрофону, хотя я предпочла бы, чтобы он этого не делал. Храбрости Морозу хватало, и он подошел и склонился над микрофоном, склонился надо мной. Но Мороз играть на камеру не умел. Его лицо оставалось высокомерным, прекрасным и ничего не выражающим, даже когда его серые глаза были совершенно беззащитны перед объективами. Он всегда считал, что играть перед журналистами – ниже нашего достоинства. Но теперь я знала, что за этим утверждением стояло не высокомерие, а страх. Фобия, если угодно, боязнь камер, репортеров и толпы. Он чопорно нагнулся и сказал:
- Да.
Это не должно было оказаться чем-то новым для них. Было объявлено, что я вернулась к фэйри в поисках мужа. Сидхе не слишком плодовиты, так что знатные сидхе заключают браки только в случае зачатия ребенка. Мы с королевой уже объяснили это на другой пресс-конференции, во время моего первого визита домой. Но стражей тогда к микрофонам не пустили, и что-то в том, что стражи признали факт секса публично, возбуждало интерес прессы. Как будто то, что они об этом заговорили, делало все грязнее.
- Вы оба занимались сексом с принцессой одновременно?
- Нет. – Морозу удалось не скривиться.
Нам повезло, что репортер не спросил, не спали ли они со мной одновременно. Потому что ответ был бы положительным. Фэйри часто спят одной большой кучей, как щенки. И не всегда из-за секса, чаще ради безопасности и комфорта.
Мороз отступил к стене, напряженный и недовольный. Репортеры выкрикивали все новые пикантные вопросы, обращенные к нему. Мэдлин помогла нам:
- Думаю, наш Смертельный Мороз чуточку стесняется микрофона, мальчики и девочки. Выберите кого-нибудь еще.
Они так и сделали.
Они выкрикивали имена и вопросы. Пара-тройка стражей ни разу в жизни не сталкивалась с прессой. Я не была уверена, что Адайр или Готорн [Hawthorne – в переводе «боярышник»] вообще хоть раз видели кино или телевизор. Они оба были в полной броне, при этом броня Адайра казалась то ли золотой, то ли медной, а броня Готорна была густо-алого цвета, каким не бывает ни один металл. Броня Адайра была металлической, у Готорна она металлической только казалась, и я не знала, из чего она была сделана на самом деле. Что-то магическое. Они оба предпочли не снимать шлемы. Адайр, наверное, потому, что королева обкорнала его волосы в наказание за попытку увильнуть от моей постели. Волосы Готорна по-прежнему спадали роскошными черно-зелеными локонами до самых щиколоток. Не знаю, почему он остался в шлеме. Они оба должны были буквально вариться под светом прожекторов, но надев шлемы, они в них и останутся, пока не упадут в обморок. Ну, Адайр точно останется. О Готорне я знала не так много. Они оба имели представление о фотокамерах, потому что королева была без ума от своего Поляроида, но за этим исключением, запертые внутри холма, они были почти незнакомы с технологией. Мне стало интересно, как они себя чувствовали, брошенные на растерзание львам в облике репортеров. На лицах ничего не отражалось. Они были Королевскими Воронами, они умели прятать чувства.
По счастью, к ним никто не обратился, наверное потому, что никто их не знал.
В конце концов Мэдлин выбрала вопрос и жертву.
- Брэд, у вас вопрос к Рису.
Репортерша встала попрямее, а большинство остальных повалились на стулья поникшими цветочками.
- Рис, как оно было – работать настоящим детективом в Лос-Анджелесе?
Рис стоял довольно далеко, почти на краю помоста. Он был самым маленьким из чистокровных сидхе, всего пять с половиной футов. Белые кудри спадали ему до талии, примятые кремового цвета широкополой шляпой с чуть более темной лентой. Плащ, который он накинул поверх костюма, подходил к шляпе. Рис выглядел словно помесь пижона-сыщика годов из шестидесятых, примерно, стриптизера и пирата. От стриптизера была бледно-голубая шелковая футболка, обтягивавшая мускулистую грудь и рельефный живот, от пирата – повязка через глаз. Повязка была не ради рисовки, а для того, чтобы поберечь нервы репортеров от зрелища шрамов, оставшихся на месте вырванного гоблинами глаза. Шрамы здорово портили мальчишескую красоту его лица. Оставшийся глаз сверкал тремя кольцами голубого цвета. Рис мог бы скрыть шрамы с помощью гламора, но когда он понял, что я не обращаю внимания на шрамы, он тоже перестал о них беспокоиться. Он считал, что шрамы придают ему характера, и был прав.
Рис всегда обожал черно-белые фильмы, и журналистка явно это припомнила. Я почувствовала расположение к ней.
Рис оперся рукой о стол, а другой обхватил мои плечи, как это делал Дойль. Но Рис лучше умел играть на камеру, потому что делал это дольше. Он снял шляпу и встряхнул волосами, так что они рассыпались по плечам густыми белыми кудрями.
- Это было прелестно.
- Как в кино? – предположил кто-то.
- Порой, да, но не очень чтобы. В конце концов мне больше пришлось работать телохранителем, чем сыщиком.
Следующий вопрос был интересней.
- Ходили слухи, что кое-кто из звезд, которых вы и другие стражи охраняли, желал больше тела, чем охраны?
Ответить было нелегко, потому что очень многие клиенты просили или выражали готовность к сексу. Мужчины либо «не замечали» предложений, либо отказывали. Так что, формально, отвечать следовало положительно, но в этом случае всеми знаменитостями и полу-знаменитостями, которых охранял Рис, завтра же занялась бы желтая пресса, и это случилось бы по нашей вине. Наш бывший босс, Джереми Грэй, такого не заслужил. Как и наши клиенты. А потом настоящие клиенты не стали бы обращаться в агентство Грэя, а другие пришли бы и обманулись в своих ожиданиях.
Я наклонилась к микрофону и сказала с намеком:
- Боюсь, что Рис был слишком занят охраной моего тела, чтобы обращать внимание на чье-то еще.
Это заслужило мне общий смешок и отвлекло их всех. Мы вернулись к обсуждению секса между нами, а об этом мы могли говорить спокойно.
- Рис хорош в постели?
- Да, - улыбнулась я.
- А принцесса?
- Очень.
Вот видите, как легко отвечать.
- Рис, вы когда-нибудь делили постель с принцессой и кем-нибудь еще из стражей?
- Да.
Тут репортеры сорганизовались. Первый попытался спросить, с кем, но Мэдлин заявила, что он уже задал свой вопрос. Тогда этот же вопрос задал следующий, кого она выбрала:
- Рис, с кем вы делили принцессу?
Рис мог бы уклониться от ответа, но решил сказать правду, потому что – а почему бы и не сказать?
- С Никкой.
Объективы и всеобщее внимание обратились на Никку: будто львы углядели новую подраненную газель. Эта конкретная газель была шести футов ростом, с коричневой кожей и роскошными прямыми и густыми каштановыми волосами, спадавшими до пят. Волосы подхватывал только тоненький медный обруч. Выше талии Никка был обнажен, если не считать расшитые золотом подтяжки, которые украшали его грудь и оттеняли тонкий желтый рисунок на коричневой ткани его брюк. Спереди к брючному ремню был подвешен девятимиллиметровый пистолет, потому что никто не придумал, как надеть на Никку наплечную кобуру, или броню, или хотя бы мечи, не повредив его крылья.
Крылья выступали над его плечами и даже немного выше головы. Вниз они доходили до его голеней, самыми краями едва не касаясь пола. Это были крылья огромной ночной бабочки, словно штук шесть разных видов гигантских сатурний сошлись в оргии с фэйри в одну темную ночь. Всего два дня назад крылья были только родимым пятном на его спине, но во время секса они вдруг вырвались из его тела и стали настоящими. Спина у него теперь была гладкой и однотонно-коричневой.
Он присоединился к нам, пока я в очередной раз моргала из-за одновременно сработавших фотовспышек. Рис остался рядом со мной, и Никка возвышался над нами обоими. Он удивленно смотрел на толпу репортеров. Он не привык оказываться в центре внимания – и когда служил королеве, и когда перешел ко мне.
- Никка, вы действительно спали с принцессой и Рисом?
Он наклонился к микрофону, так что теперь они с Рисом были по обе стороны от меня. Крылья развевались над моей головой.
- Да, - сказал он и выпрямился.
Камеры щелкнули и репортеры продолжили хором орать вопросы, пока Мэдлин не сделала выбор.
- Каким образом вы приобрели крылья?
Хороший вопрос. К сожалению, мы не знали на него хорошего ответа.
- Хотите правду? – спросила я. – Мы не знаем.
- Никка, что вы делали, когда у вас выросли крылья?
Никка встал на колено и крылья распахнулись, так что на миг я оказалась на их фоне, словно на фоне специально продуманной декорации. Вспышки меня совершенно ослепили.
- Занимался сексом с Мередит.
Репортеры просто не смогли справиться с собой и захихикали, будто старшеклассники. Американские журналисты, да и большинство европейских, никогда не привыкнут к тому, что фэйри не считают секс чем-то постыдным. Так что признавать, что ты имел секс с кем-то, если только твой любовник не чувствует из-за этого неловкости, не является чем-то неприятным или скандальным.
- Рис был с вами?
- Да.
Ну, если быть точными, то Рис был возле постели, а не в ней, но Никка не видел нужды в таких тонких разграничениях.
- А еще кто-нибудь был с вами в постели, когда это произошло?
-Да.
Ответ очень характерный для Никки, и очень в духе сидхе. Либо вы уводите разговор в сторону, либо отвечаете точно на заданный вопрос, и ни слова больше. Никке не очень удавалось увиливать от ответов, так что он держался правды.
- Кто? – крикнул кто-то.
Никка посмотрел на меня, чего делать не стоило. Этим взглядом он дал понять репортерам, что я могу не захотеть назвать имя. Черт. Большинство женщин-сидхе не любят говорить о том, что они спали с кем-то из низших фэйри, но я этого как раз не стыдилась. Репортеры могли сделать слишком далеко идущие выводы, хотя никаких оснований для них не было. Проклятье.
Проблема заключалась в том, что Шалфея на сцене не было. Он не был сидхе, и его королева потребовала его к себе. Да и наша королева не желала, чтобы он присутствовал на сцене. Говоря словами Андес, «Оральный секс, ладно, но трахать тебя он не будет. Эльф-крошка, плевать, какого он там роста, не усядется на мой трон». Так что Шалфею пришлось держаться подальше. Что придавало делу дополнительный интерес.
- Третий, или четвертый, если точнее, - поправилась я с улыбкой, - здесь отсутствует. Он не уверен, что желал бы внимания прессы.
- Он тоже ваш любовник и потенциально – король?
- Нет.
Это было правдой.
- А почему? – крикнул кто-то из толпы. Я бы этот вопрос пропустила мимо ушей, но Никка ответил:
- Он – не сидхе.
О, преисподняя! Вопросы тут же посыпались градом. Я нагнулась к Никке и попросила его вернуться на прежнее место. Рис тоже удалился, пытаясь не расхохотаться. Наверное, это и вправду было смешно. Но Никку я буду теперь держать подальше от микрофонов. Я не стыдилась того, что было между мной и Шалфеем, но моя тетя вряд ли хотела излагать это прессе в подробностях. Ее это вроде бы смущало.
Мэдлин наконец отыскала вопрос, на который, по ее мнению, я захотела бы ответить. И ошиблась.
- Кто из них лучший в постели, Мередит?
Я поборола желание укоризненно взглянуть на Мэдлин. О чем она думала, принимая такой вопрос?
- Посмотрите на них. Разве можно выбрать только одного?
Смех в зале. Но от темы они отступать не желали.
- Нам показалось, что вы предпочитаете Мороза остальным, принцесса.
Это не было вопросом, так что я не стала отвечать. Другой репортер сказал:
- Пусть так, принцесса, но если не один, то назовите нескольких.
Это было хитрее.
- Каждый, с кем у меня был секс, для меня – особенный.
И это было правдой.
- А со сколькими у вас был секс?
Я наклонилась к самому микрофону.
- Не могли бы вы просто сделать шаг вперед, джентльмены?
Рис, Никка, Дойль и Мороз послушно шагнули вперед. Всего трое еще присоединились к ним. У Галена кожа была почти такая же белая, как моя, но при определенном освещении в его бледности проявлялся зеленый оттенок. А вот кудри его были зелеными при любом освещении, и только в темноте они казались просто светлыми. Он остриг волосы чуть выше плеч, оставив всего одну тонкую косичку – как напоминание о том, что когда-то они спадали до пят. Из всех мужчин волшебного народа только сидхе позволялось отращивать волосы до такой длины. Гален остриг волосы добровольно, в отличие от Адайра. Или Аматеона, который стоял рядом с Адайром. Густые рыжие волосы Аматеона были заплетены во французскую косичку, так что репортерам трудно было бы догадаться, что они теперь едва достают до плеч. Он подчинился приказу королевы быстрее, чем Адайр. Остричь волосы было наказанием, позором, этой угрозой королева добилась от них подчинения своему приказу – и это ясно говорит, насколько странным был поступок Галена. Он был самым младшим из Королевских Воронов, всего на семьдесят пять лет старше меня. Среди сидхе мы считались практически ровесниками. Я думала, что это открытое мужественное лицо – самое красивое в мире, с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать, а может, даже раньше. Я так хотела, чтобы отец помолвил меня с Галеном, но он выбрал другого. Та помолвка продлилась семь лет, но детей у нас не было, и наконец мой жених сказал мне, что я для него – слишком человек. Не настолько сидхе, как ему нужно. Что заставило меня еще больше недоумевать, почему отец предпочел его Галену.
Гален обратил ко мне прекрасные зеленые глаза и улыбнулся, и я улыбнулась ему в ответ. Как и прочие, он был вооружен до зубов, но в нем была мягкость, которую большинство стражей утратили за столетия до его или моего рождения. Он был готов отдать за меня жизнь, причем и в то время, когда я была ребенком, чего об остальных не скажешь. Но как политик он не стоил ничего, а при дворах фэйри это фатально.
Кто-то тронул меня за плечо. Я подпрыгнула и обнаружила Мэдлин, прикрывшую рукой мой микрофон. Она прошептала мне на ухо:
- Ты смотришь на него слишком долго. Не надо повторять инцидент с Морозом, правда?
Она с улыбкой повернулась к журналистам и включила микрофон у себя на поясе.
Мне пришлось еще какое-то время смотреть в сторону, а не на репортеров, потому что я покраснела. Я не слишком сильно краснею, особенно по людским стандартам. Кожа сидхе не краснеет так, как человеческая. Разумеется, отворачиваясь от репортеров, я была вынуждена смотреть на Галена. Иногда избежать смущения не удается, можно только выбирать, чего смущаться.
Мэдлин пояснила:
- Принцесса Мередит немного устала. Нам нужно понемножку сворачиваться с вопросами, простите, друзья.
Поднялся гвалт, снова ожили вспышки – что было некстати, потому что Гален подошел ко мне. Он опустился на колени передо мной, сбоку от моего кресла, но он был так высок, что репортеры все равно видели его голову и плечи. Он коснулся моего подбородка кончиками пальцев, очень нежно. Я подняла взгляд на него и тут же забыла, что на нас нацелены камеры. Он наклонился ко мне, и я забыла, что на нас смотрят. Я подалась вперед и легла щекой на его ладонь… И забыла обо всем на свете.
Я не знаю, как это объяснить. Мы месяцами спали в одной постели. Он был безнадежен в политике, и выказывать у всех на глазах такое предпочтение ему было опасно – для него же, - но я не думала ни о чем, когда мы поцеловались. Я просто не могла думать, а все, что я видела – это радость на его лице, в его глазах. Он любил меня с той поры, как мне исполнилось семнадцать, и любовь светилась в его глазах, словно ничего не изменилось, словно и дня не прошло с того времени.
Королева приказала мне не выбирать любимчиков. Она разозлится на меня, на него, на нас всех, но после «инцидента с Морозом», как это назвала Мэдлин, что это меняло? Я была неправа, но я все равно поцеловала Галена. Все равно хотела его поцеловать. Все равно в этот миг мир сузился в одну точку, и этой точкой было лицо Галена, его ладонь на моей щеке, его губы на моих губах.
Это был нежный, целомудренный поцелуй – может быть, он понимал, что если он даст себе волю, то я потеряю контроль над гламором, предохранявшим меня и Мороза от дурацкого вида. Гален отстранился, и в глазах его светилось знакомое мне выражение легкого удивления, словно он никак не мог поверить, что может целовать меня, прикасаться ко мне. Раз или два я ловила то же выражение в зеркале, на собственном лице.
- Мы тоже получим по поцелую? – В низком голосе слышался рокот волн. Баринтус двинулся к нам в водовороте собственных волос цвета океана. Бирюза Средиземного моря, глубокая синева Тихого океана, свинцово-синий цвет моря перед грозой, соскальзывающий в черноту, где вода глубока и густа, как кровь спящих великанов. Цвета текли и переливались из одного в другой, и его волосы казались такими же бесконечно изменчивыми, как сам океан. В давние времена он был богом моря. Только недавно я узнала, что он звался когда-то Мананнан Мак Лир, и это знание следовало держать в тайне. Сейчас он был Баринтусом, павшим богом моря. Он грациозно двигался по сцене, все его семь футов. Глаза у него были голубые, но с вертикальным зрачком, как у кошки или у глубоководного животного. На глазах имелось третье веко – прозрачная перепонка, защищавшая глаза под водой, - и оно часто мигало, если Баринтус нервничал. Сейчас оно дергалось чуть заметно.
Я подумала, догадывался ли кто-нибудь из толпы репортеров, чего стоило этому очень замкнутому мужчине потребовать поцелуя, выставить себя на всеобщее обозрение?
Гален сообразил, что повел себя недопустимо, и попросил прощения взглядом. К сожалению, читать на его лице было проще простого. И репортерам тоже. Королева сказала: «Никаких фаворитов». Похоже, мне придется доказать, что у меня их нет. А после того, что только что устроили мы с Галеном, это будет не просто.
Многие из окружавших меня мужчин могли играть на камеру, и это ни им, ни мне ничего бы не стоило. Баринтус был не из таких. Он дружил с моим отцом, и по американским стандартам, секса между нами не было. Даже в понимании Билла Клинтона. Если б я была на месте Баринтуса, я бы не шагнула вперед, но он придерживался более высокой планки в отношении правды, чем большинство даже не людей, а сидхе.
Я посмотрела Баринтусу в глаза, и поскольку я сидела, а он стоял, мне пришлось для этого запрокинуть голову.
- Если хочешь.
Я произнесла это легко и с улыбкой. Вот только мы с Баринтусом ни разу еще не целовались, а первый поцелуй не должен сниматься сотней камер.
Положение спас Рис.
- Если Баринтусу достанется поцелуй, то и мне тоже.
Дойль добавил:
- Тогда уж всем, чтобы необидно.
Баринтус чуть улыбнулся.
- Я склонюсь перед обстоятельствами, и получу свой поцелуй в уединенном месте.
- А Гален и Мороз свои уже получили, - проныл Рис, и сделал вид, что собирается открутить Галену уши, когда тот прошел мимо него, возвращаясь на прежнее место.
Баринтус поклонился с благородным изяществом и собрался скользнуть обратно, но это ему не удалось. Прозвучал вопрос:
- Лорд Баринтус, вы решили из «делателя королей» сделаться королем?
Ни один сидхе не назвал бы Баринтуса в лицо «делателем королей» - или королев, если на то пошло. Но прессе, увы, уши не открутишь.
Баринтус предпочел встать на колено возле меня, чем наклоняться к микрофону. В этой позе его голова оказалась почти на одном уровне с моей.
- Я сомневаюсь, что стану постоянным членом гвардии принцессы.
- А почему?
- Я нужен и в других местах.
Правда была в том, что прежде чем принять Баринтуса в Неблагом дворе после того, как Благие его выгнали, королева Андес взяла с него обещание никогда не пытаться занять её трон, даже если ему его предложат. Он был когда-то Мананнаном Мак Лиром, и королева, как и ее придворные, боялись его мощи. Так что он дал ей самую торжественную клятву, что никогда не сядет на её трон.
Он поклонился всем присутствующим и просто ушел обратно к стене, ясно дав понять, что с него на сегодня вопросов достаточно. Китто, полу-сидхе, полу-гоблин, вернулся на место еще раньше. Он был всего четырех футов ростом, и потому большинство журналистов изображали его ребенком. Он был достаточно стар, чтобы помнить, на что был похож дохристианский мир, но его внешность вводила прессу в заблуждение. Он выглядел очень заурядно в своих джинсах и футболке, с темными очками на глазах, бледной кожей и короткими черными кудрями. У королевы не было в запасе выходных костюмов для мужчин его роста. Королевской портнихе не хватило времени даже подготовить ему обычную перемену. Он тихонько устроился у стены.
- Принцесса Мередит, как же вы выберете мужа из этих роскошных мужчин? – спросил репортер.
- Приз достанется тому, от кого я зачну ребенка, - сказала я, улыбаясь.
- А если вы полюбите другого? Что, если вы полюбите не того, от которого забеременеете?
Я вздохнула и позволила улыбке уйти с лица.
- Я – принцесса и наследница трона. В королевских браках любовь никогда не бралась в расчет.
- Но ведь по традиции положено иметь одного жениха, пока не наступит беременность, и менять его, только убедившись в бесплодии?
- Да, - сказала я, мысленно прокляв этого знатока наших обычаев.
- В таком случае, почему у вас такой гарем из мужчин?
- А если бы вы получили такой шанс, вы бы им не воспользовались? – спросила я, вызвав смех. Но сбить их с курса не удалось.
- Вы выйдете замуж за того, кого не любите, лишь потому, что он стал отцом вашего ребенка?
- Наш закон высказывается на этот счет совершенно ясно. Я выйду замуж за отца моего ребенка.
- Кем бы он ни был? – не мог поверить другой репортер.
- Таков закон.
- А если одна из подруг вашего кузена принца Селя забеременеет раньше вас?
- В таком случае, по воле королевы Андес, он станет королем.
- Так это своего рода гонка?
- Да.
- А где сейчас принц Сель? Его не видели уже около трех месяцев.
- Я не сторож своему двоюродному брату.
На самом деле он был в заключении - за многократные попытки убить меня и за другие преступления, которые королева не желала даже называть двору. За кое-какие из них полагалась смертная казнь, но она выторговала у меня жизнь своего единственного ребенка. Его изолировали на полгода, подвергнув пытке той самой магией, которую он использовал против людей – потомков сидхе. «Слезами Бранвин», одним из самых тайных наших зелий. Это афродизиак, преодолевающий любую волю. Он заставляет вас сгорать от желания прикосновений, от желания разрядки. Селя приковали к стене и намазали «Слезами Бранвин». При дворе заключали пари, выдержит ли эту пытку тот слабый рассудок, с которым он родился. Не далее как вчера королева поддалась на уговоры одной из женщин его гвардии и послала ее утолить его жажду, сберегая душевное здоровье Селя. И тут же было совершено три покушения на мою жизнь и одно – на жизнь королевы. Это нельзя было счесть простым совпадением, но королева любила своего сына.
Мэдлин оглядывала меня с подозрением.
- Вы хорошо себя чувствуете, принцесса?
- Прошу прощения, я немного устала, кажется. Что, я пропустила вопрос?
Она улыбнулась и кивнула.
- Боюсь, что так.
Она повторила вопрос, и я пожалела, что все-таки расслышала его.
- Вам известно, где находится ваш кузен?
- Он здесь, в ситтине, но чем он занят в эту минуту, я не знаю. Прошу прощения.
Мне нужно было уйти от этой темы, и вообще с этой сцены. Я подала сигнал Мэдлин, и она закрыла пресс-конференцию, пообещав устроить фото-сессию через день-другой, когда принцесса окончательно выздоровеет.
Волшебное созданьице с бабочкиными крылышками впорхнуло в поле видимости камер. Фея-крошка. Шалфей, с которым я «спала», мог вырастать почти в человеческий рост, но большинство фей-крошек всегда были размером с куклу Барби, или даже меньше. Королева не обрадуется, узнав, что малышка показалась прессе. Когда журналистов пускали в ситтин, самые далекие от людского облика фэйри должны были держаться подальше от них, особенно от камер, под угрозой королевского гнева.
Фигурка была розово-голубой, с радужно-голубыми крыльями. Она пролетела сквозь строй прожекторов, прикрывая глаза маленькой ладошкой. Я думала, что она подлетит ко мне или к Дойлю, но она выбрала Риса.
Она спряталась в его длинных белых кудрях и прошептала что-то ему на ухо, закрываясь его шляпой, как щитом. Рис поднялся и подошел к нам, улыбаясь.
Дойль стоял совсем рядом со мной, но я не сумела разобрать, что прошептал ему Рис.
Дойль кивнул, и Рис первым покинул помещение, унося крошечную фею, так и оставшуюся в убежище его кудрей. Я хотела спросить, что же такое важное стряслось, что Рис не стал дожидаться ухода прессы. Кто-то крикнул:
- Куда вы, Рис?
Но Рис только махнул рукой и улыбнулся в ответ.
Дойль помог мне встать, и стражи сомкнулись вокруг меня разноцветной стеной, но репортеры не хотели нас отпускать.
- Дойль, принцесса, что случилось?
- Что сказала малышка?
Пресс-конференция была закончена, и мы проигнорировали вопросы. Может, стоило бы дать им какое-то объяснение, но Дойль то ли не считал это нужным, то ли не знал, что сказать. Его рука, на которую я опиралась, была напряжена, а значит, сообщение Риса его потрясло. Чего же все-таки боится Мрак?
Стена разноцветных широкоплечих мальчиков сопроводила меня со сцены и из комнаты. Оказавшись в коридоре, свободном от прессы, я прошептала:
- Что случилось?
Современная технология – чудесная штука, но мне не хотелось, чтобы наш разговор уловил какой-нибудь сверхчувствительный микрофон.
- В одном из коридоров у кухни лежат два трупа.
- Фэйри? – спросила я.
- Один, - ответил он.
Я споткнулась на своих каблуках, попытавшись остановиться, когда он продолжал тащить меня вперед.
- А второй?
Он кивнул.
- Вот именно.
- Что, репортер?! Кто-то из них пошел погулять?
Мороз наклонился к нам из общего строя.
- Это невозможно. Здесь везде заклятия, которые не дадут людям покинуть безопасные места внутри ситтина.
Дойль смерил его взглядом.
- Ну так скажи, откуда взялся в нашем ситтине мертвый человек с фотокамерой в руке.
Мороз открыл рот и закрыл его.
- Не могу.
Дойль качнул головой.
- И я не могу.
- Да, - протянул Гален. – Кажется, грядут неприятности.
В ситтине Неблагих фэйри лежал мертвый журналист, а толпа живых журналистов еще слонялась поблизости. Неприятности – было очень слабо сказано.
ГЛАВА 2
КРАСНАЯ ПОМАДА РАЗМАЛАСЬ ПО МОЕМУ ЛИЦУ И ПО ЛИЦУ МОРОЗА, НО мы – сидхе, и одной из самых незначительных наших способностей является гламор. Чуточку концентрации – и моя помада казалась только что нанесенной, хоть я и чувствовала, что она размазана вокруг губ. Я набросила магию и на лицо Мороза, так что он выглядел как положено, а не так, словно он дорвался до горшка с красной краской и потерся о нее лицом.
Вообще-то, использовать магию против прессы - незаконно. Верховный суд объявил, что это противоречит первой поправке – свобода слова и все такое. Но нам позволялось использовать немножко волшебства для себя, в косметических целях. В конце концов, чем это отличается от макияжа и пластических операций, к которым прибегают знаменитости? Суд мудро решил не открывать эту бутылку с джинном, вспомнив про секреты кинозвезд.
Я бы могла с самого начала воспользоваться гламором вместо косметики, но это требовало концентрации, а мне хотелось сохранить все свои умственные способности для общения с прессой. Кроме того, в случае нового покушения на меня гламор исчез бы. У королевы хватило тщеславия и мелочности, чтобы подумать об этом и приказать мне воспользоваться косметикой – на всякий случай. Полагаю, на тот случай, чтобы на мой труп было приятно взглянуть. А может, я слишком цинична. Может, она просто не доверяла моим способностям в плане гламора. Кто знает?
Я сказала Морозу, что с него достаточно вопросов на сегодня, и тут же поднялся возбужденный гомон: «Мороз, Мороз…». Нашлись даже такие, кто выкрикнул вопросики в стиле «Как она в постели?.. Сколько раз в неделю вам удается ее трахнуть?». Люблю таблоиды. Особенно кое-какие из европейских. По сравнению с ними американские желтые листки кажутся попросту застенчивыми.
Мы проигнорировали нескромные вопросы. Мороз снова занял свой пост у стены. Я чувствовала окружавшее его слабое волшебство. Если бы он отошел подальше, гламор исчез бы, но на таком расстоянии я могла его удерживать. Не вечно, но достаточно долго, чтобы мы успели развязаться с этим бардаком.
Мэдлин выбрала одно из уважаемых изданий, «Чикаго трибюн», но вопрос заставил меня пожалеть, что она не обратилась к таблоидам.
- Мой вопрос состоит из двух частей, Мередит… Вы позволите?
Он был так любезен, что мне стоило сразу заподозрить неладное.
Мэдлин взглянула на меня, и я кивнула. Он спросил:
- Если сидхе могут залечить почти любую рану, почему ваша рука не исцелилась?
- Я не чистокровная сидхе, так что выздоравливаю медленней, почти как люди.
- Да, вы частично человек и частично брауни, мы знаем. Но правда ли, в таком случае, что некоторые знатные сидхе Неблагого двора считают, что в вас недостаточно крови сидхе, чтобы править ими? Что даже если вы взойдете на трон, они не признают вас королевой?
Я улыбалась бесконечным вспышкам и думала с бешеной скоростью. Кто-то ему это сказал. Кто-то, кому стоило бы сперва подумать. Часть сидхе действительно пугала моя смертность, моя смешанная кровь, они думали, что, взойдя на трон, я их погублю. Что моя смертная кровь погубит их бессмертие. Это стало мотивом для как минимум одной, а может, двух последних попыток убить меня. Целый дом сидхе и глава другого дома были сейчас под арестом в ожидании приговора. Никто не обговаривал со мной, что отвечать на подобный вопрос, поскольку никому и присниться не могло, что кто-то из сидхе или низших фэйри осмелится хотя бы намекнуть об этом прессе.
Я рискнула сказать полуправду.
- Среди вельмож есть такие, кто считает мою смешанную кровь недостатком. Но расисты существуют везде, мистер…
- О’Коннел, - представился он.
- Мистер О’Коннел, - закончила я.
- Так вы считаете это проявлением расизма?
Мэдлин попыталась остановить меня, но я ответила, потому что хотела знать, как много ему известно.
- А что это, если не расизм, мистер О’Коннел? Им не нравится мысль, что какая-то грязная полукровка займет трон.
Если он теперь продолжит развивать тему, он будет выглядеть расистом. Репортер из «Чикаго трибюн» не может позволить себе выглядеть расистом.
- Это некрасивое обвинение, - сказал он.
- Да, - согласилась я. – Некрасивое.
Мэдлин вмешалась в наш диалог.
- Нам нужно двигаться дальше. Следующий вопрос.
Она указала на кого-то другого, немного нетерпеливо, но в общем она действовала правильно. Нам нужно было сменить тему. Впрочем, были и другие болезненные темы.
- Правда ли, что полисмена заклинанием вынудили выстрелить в вас, принцесса Мередит?
Вопрос пришел от мужчины в первом ряду, который казался смутно знакомым, как часто бывает с теми, кто то и дело мелькает на экране.
Сидхе не лгут. Мы превратили в национальный спорт умение говорить околичностями. Вообще-то, мы можем лгать. Но тем самым мы навлекаем на себя проклятие. Когда-то за ложь изгоняли из фэйри. Правильным ответом на вопрос репортера было бы «да», но мне не хотелось так отвечать. Так что я попыталась увильнуть.
- Давайте забудем «принцессу», парни. Я три года работала детективом в Л.-А. Я отвыкла от титулов.
Я очень хотела избежать вопроса о том, кто наложил чары на полицейского. Это было частью попытки дворцового переворота. Нам ужасно не хотелось выдавать, что благородный сидхе вынудил одного из охранявших меня полицейских попытаться меня убить.
Мэдлин превосходно поняла намек и вызвала нового репортера.
- Здесь сегодня настоящий парад бойцов сидхе, прин… Мередит, - женщина улыбнулась, опустив титул. Я надеялась, что это им понравится. А мне не нужен был титул, чтобы помнить, кто я такая. – Вы увеличили охрану из опасения за свою безопасность?
- Да, - ответила я, и Мэдлин кивнула следующему.
Это был другой репортер, но он вернулся к больному вопросу.
- Что заставило полицейского выстрелить в вас, Мередит, чары?
Я задержала дыхание, пытаясь решить, что же сказать, когда услышала, как Дойль подошел ближе. Он наклонился к микрофону, весь словно черная статуя, вырезанная из одного куска мрамора – черный деловой костюм, черная рубашка с высоким воротничком, туфли, даже галстук – всё одной и той же невообразимой черноты.
- Можно мне ответить на этот вопрос, принцесса Мередит?
Серебряные сережки, обрамлявшие изгибы его ушных раковин до самой верхушки, вспыхивали на свету. Вопреки убеждениям всех этих подражателей эльфам с хрящевыми имплантантами в ушах, острые уши Дойля выдавали его низкое происхождение, смешанную кровь, как у меня. Длиннющие черные волосы Дойля могли бы скрыть его «уродство», но он почти никогда не прибегал к такой уловке. Сегодня волосы были собраны в обычную его косу. Маленький алмаз в мочке уха блестел прямо у моей щеки.
Большая часть его оружия была такой же монохромной, как и одежда, так что разглядеть ножи и пистолеты, черные на черном, было нелегко. Он был Королевиным Мраком, её убийцей на побегушках больше тысячи лет. Теперь он был моим.
Я постаралась удержать на лице такое же непроницаемое выражение, как у Дойля, и не выдать облегчения.
- Прошу, прошу, - сказала я.
Он наклонился к микрофону, установленному передо мной.
- Вчерашнее покушение на жизнь принцессы еще расследуется. Прошу прощения, но ряд деталей пока нельзя обсуждать публично. – Его низкий голос резонировал в микрофоне. Я заметила, как вздрогнули несколько женщин-журналистов, и не от страха. Я до сих пор не знала, что у него хороший голос для микрофона. Я подумала, что он, как и Мороз, еще никогда не говорил на микрофон, но его это, в отличие от Мороза, не смущало. Его вообще мало что смущало. Он был Мрак, а мрак не боится нас, это мы боимся мрака.
- Что вы можете рассказать нам о попытке убийства? – спросил другой репортер.
Я не совсем поняла, к кому из нас был обращен вопрос. Я не видела глаз спрашивающего за его темными очками, но поклялась бы, что чувствую его взгляд на себе. Я наклонилась к микрофону.
- Немногое, к сожалению. Как сказал Дойль, дело еще расследуется.
- Знаете ли вы, кто организовал покушение?
Дойль опять наклонился к микрофону.
- Прошу прощения, леди и джентльмены, но если вы станете упорствовать в вопросах, на которые мы не можем отвечать из опасения помешать внутреннему расследованию, пресс-конференцию придется закрыть.
Дойль хорошо повернул дело, вот только употребил неудачное слово: «внутреннее».
- Значит, полицейский был околдован магией сидхе, - крикнула какая-то женщина.
Черт, подумала я.
Дойль заварил эту кашу, он же и попытался все уладить.
- Сказав «внутреннее расследование», я имел в виду, что оно касается принцессы Мередит, потенциальной наследницы трона королевы Андес. Вряд ли какое-то еще дело могло бы с таким же правом считаться внутренним, особенно для тех из нас, кто принадлежит принцессе.
Он нарочно попытался переключить их внимание на мою сексуальную жизнь. Гораздо менее опасная материя.
Мэдлин посодействовала ему, выбрав следующим репортера одного из таблоидов. Наживку заглотили.
- Что вы подразумеваете, говоря, что вы принадлежите принцессе?
Дойль наклонился ниже, прикоснувшись ко мне плечом. Очень нежно и очень выразительно. Наверное, его жест привлек бы больше внимания, если бы не наш с Морозом поцелуй несколько ранее, но Дойль знал, как обращаться с прессой. Надо начинать понемножку, оставляя себе пространство для дальнейшего движения. Он начал учиться общению с репортерами только в последние недели, но, как и во всём, он учился быстро и хорошо.
- Ради нее мы пожертвуем жизнями.
- Сотрудники Сикрет Сервис тоже клянутся пожертвовать жизнью ради президента, но они ему не принадлежат. – Репортер подчеркнул голосом слово принадлежат.
Дойль наклонился еще ниже, что заставило его положить руку на спинку моего кресла. Я оказалась будто в раме из его тела. Камеры взорвались вспышками, и я опять ослепла. Я позволила себе прислониться к Дойлю, частью ради картинки, а частью потому, что мне это нравилось.
- Видимо, я обмолвился, - сказал Дойль, а мои рождественские краски сияли еще ярче в обрамлении его черноты.
- Вы занимаетесь сексом с принцессой? – спросила женщина-репортер.
- Да, - просто ответил он.
Тут они все выдохнули буквально единой грудью. Другая женщина крикнула:
- Мороз, а вы спите с принцессой?
Дойль отступил назад, открыв Морозу путь к микрофону, хотя я предпочла бы, чтобы он этого не делал. Храбрости Морозу хватало, и он подошел и склонился над микрофоном, склонился надо мной. Но Мороз играть на камеру не умел. Его лицо оставалось высокомерным, прекрасным и ничего не выражающим, даже когда его серые глаза были совершенно беззащитны перед объективами. Он всегда считал, что играть перед журналистами – ниже нашего достоинства. Но теперь я знала, что за этим утверждением стояло не высокомерие, а страх. Фобия, если угодно, боязнь камер, репортеров и толпы. Он чопорно нагнулся и сказал:
- Да.
Это не должно было оказаться чем-то новым для них. Было объявлено, что я вернулась к фэйри в поисках мужа. Сидхе не слишком плодовиты, так что знатные сидхе заключают браки только в случае зачатия ребенка. Мы с королевой уже объяснили это на другой пресс-конференции, во время моего первого визита домой. Но стражей тогда к микрофонам не пустили, и что-то в том, что стражи признали факт секса публично, возбуждало интерес прессы. Как будто то, что они об этом заговорили, делало все грязнее.
- Вы оба занимались сексом с принцессой одновременно?
- Нет. – Морозу удалось не скривиться.
Нам повезло, что репортер не спросил, не спали ли они со мной одновременно. Потому что ответ был бы положительным. Фэйри часто спят одной большой кучей, как щенки. И не всегда из-за секса, чаще ради безопасности и комфорта.
Мороз отступил к стене, напряженный и недовольный. Репортеры выкрикивали все новые пикантные вопросы, обращенные к нему. Мэдлин помогла нам:
- Думаю, наш Смертельный Мороз чуточку стесняется микрофона, мальчики и девочки. Выберите кого-нибудь еще.
Они так и сделали.
Они выкрикивали имена и вопросы. Пара-тройка стражей ни разу в жизни не сталкивалась с прессой. Я не была уверена, что Адайр или Готорн [Hawthorne – в переводе «боярышник»] вообще хоть раз видели кино или телевизор. Они оба были в полной броне, при этом броня Адайра казалась то ли золотой, то ли медной, а броня Готорна была густо-алого цвета, каким не бывает ни один металл. Броня Адайра была металлической, у Готорна она металлической только казалась, и я не знала, из чего она была сделана на самом деле. Что-то магическое. Они оба предпочли не снимать шлемы. Адайр, наверное, потому, что королева обкорнала его волосы в наказание за попытку увильнуть от моей постели. Волосы Готорна по-прежнему спадали роскошными черно-зелеными локонами до самых щиколоток. Не знаю, почему он остался в шлеме. Они оба должны были буквально вариться под светом прожекторов, но надев шлемы, они в них и останутся, пока не упадут в обморок. Ну, Адайр точно останется. О Готорне я знала не так много. Они оба имели представление о фотокамерах, потому что королева была без ума от своего Поляроида, но за этим исключением, запертые внутри холма, они были почти незнакомы с технологией. Мне стало интересно, как они себя чувствовали, брошенные на растерзание львам в облике репортеров. На лицах ничего не отражалось. Они были Королевскими Воронами, они умели прятать чувства.
По счастью, к ним никто не обратился, наверное потому, что никто их не знал.
В конце концов Мэдлин выбрала вопрос и жертву.
- Брэд, у вас вопрос к Рису.
Репортерша встала попрямее, а большинство остальных повалились на стулья поникшими цветочками.
- Рис, как оно было – работать настоящим детективом в Лос-Анджелесе?
Рис стоял довольно далеко, почти на краю помоста. Он был самым маленьким из чистокровных сидхе, всего пять с половиной футов. Белые кудри спадали ему до талии, примятые кремового цвета широкополой шляпой с чуть более темной лентой. Плащ, который он накинул поверх костюма, подходил к шляпе. Рис выглядел словно помесь пижона-сыщика годов из шестидесятых, примерно, стриптизера и пирата. От стриптизера была бледно-голубая шелковая футболка, обтягивавшая мускулистую грудь и рельефный живот, от пирата – повязка через глаз. Повязка была не ради рисовки, а для того, чтобы поберечь нервы репортеров от зрелища шрамов, оставшихся на месте вырванного гоблинами глаза. Шрамы здорово портили мальчишескую красоту его лица. Оставшийся глаз сверкал тремя кольцами голубого цвета. Рис мог бы скрыть шрамы с помощью гламора, но когда он понял, что я не обращаю внимания на шрамы, он тоже перестал о них беспокоиться. Он считал, что шрамы придают ему характера, и был прав.
Рис всегда обожал черно-белые фильмы, и журналистка явно это припомнила. Я почувствовала расположение к ней.
Рис оперся рукой о стол, а другой обхватил мои плечи, как это делал Дойль. Но Рис лучше умел играть на камеру, потому что делал это дольше. Он снял шляпу и встряхнул волосами, так что они рассыпались по плечам густыми белыми кудрями.
- Это было прелестно.
- Как в кино? – предположил кто-то.
- Порой, да, но не очень чтобы. В конце концов мне больше пришлось работать телохранителем, чем сыщиком.
Следующий вопрос был интересней.
- Ходили слухи, что кое-кто из звезд, которых вы и другие стражи охраняли, желал больше тела, чем охраны?
Ответить было нелегко, потому что очень многие клиенты просили или выражали готовность к сексу. Мужчины либо «не замечали» предложений, либо отказывали. Так что, формально, отвечать следовало положительно, но в этом случае всеми знаменитостями и полу-знаменитостями, которых охранял Рис, завтра же занялась бы желтая пресса, и это случилось бы по нашей вине. Наш бывший босс, Джереми Грэй, такого не заслужил. Как и наши клиенты. А потом настоящие клиенты не стали бы обращаться в агентство Грэя, а другие пришли бы и обманулись в своих ожиданиях.
Я наклонилась к микрофону и сказала с намеком:
- Боюсь, что Рис был слишком занят охраной моего тела, чтобы обращать внимание на чье-то еще.
Это заслужило мне общий смешок и отвлекло их всех. Мы вернулись к обсуждению секса между нами, а об этом мы могли говорить спокойно.
- Рис хорош в постели?
- Да, - улыбнулась я.
- А принцесса?
- Очень.
Вот видите, как легко отвечать.
- Рис, вы когда-нибудь делили постель с принцессой и кем-нибудь еще из стражей?
- Да.
Тут репортеры сорганизовались. Первый попытался спросить, с кем, но Мэдлин заявила, что он уже задал свой вопрос. Тогда этот же вопрос задал следующий, кого она выбрала:
- Рис, с кем вы делили принцессу?
Рис мог бы уклониться от ответа, но решил сказать правду, потому что – а почему бы и не сказать?
- С Никкой.
Объективы и всеобщее внимание обратились на Никку: будто львы углядели новую подраненную газель. Эта конкретная газель была шести футов ростом, с коричневой кожей и роскошными прямыми и густыми каштановыми волосами, спадавшими до пят. Волосы подхватывал только тоненький медный обруч. Выше талии Никка был обнажен, если не считать расшитые золотом подтяжки, которые украшали его грудь и оттеняли тонкий желтый рисунок на коричневой ткани его брюк. Спереди к брючному ремню был подвешен девятимиллиметровый пистолет, потому что никто не придумал, как надеть на Никку наплечную кобуру, или броню, или хотя бы мечи, не повредив его крылья.
Крылья выступали над его плечами и даже немного выше головы. Вниз они доходили до его голеней, самыми краями едва не касаясь пола. Это были крылья огромной ночной бабочки, словно штук шесть разных видов гигантских сатурний сошлись в оргии с фэйри в одну темную ночь. Всего два дня назад крылья были только родимым пятном на его спине, но во время секса они вдруг вырвались из его тела и стали настоящими. Спина у него теперь была гладкой и однотонно-коричневой.
Он присоединился к нам, пока я в очередной раз моргала из-за одновременно сработавших фотовспышек. Рис остался рядом со мной, и Никка возвышался над нами обоими. Он удивленно смотрел на толпу репортеров. Он не привык оказываться в центре внимания – и когда служил королеве, и когда перешел ко мне.
- Никка, вы действительно спали с принцессой и Рисом?
Он наклонился к микрофону, так что теперь они с Рисом были по обе стороны от меня. Крылья развевались над моей головой.
- Да, - сказал он и выпрямился.
Камеры щелкнули и репортеры продолжили хором орать вопросы, пока Мэдлин не сделала выбор.
- Каким образом вы приобрели крылья?
Хороший вопрос. К сожалению, мы не знали на него хорошего ответа.
- Хотите правду? – спросила я. – Мы не знаем.
- Никка, что вы делали, когда у вас выросли крылья?
Никка встал на колено и крылья распахнулись, так что на миг я оказалась на их фоне, словно на фоне специально продуманной декорации. Вспышки меня совершенно ослепили.
- Занимался сексом с Мередит.
Репортеры просто не смогли справиться с собой и захихикали, будто старшеклассники. Американские журналисты, да и большинство европейских, никогда не привыкнут к тому, что фэйри не считают секс чем-то постыдным. Так что признавать, что ты имел секс с кем-то, если только твой любовник не чувствует из-за этого неловкости, не является чем-то неприятным или скандальным.
- Рис был с вами?
- Да.
Ну, если быть точными, то Рис был возле постели, а не в ней, но Никка не видел нужды в таких тонких разграничениях.
- А еще кто-нибудь был с вами в постели, когда это произошло?
-Да.
Ответ очень характерный для Никки, и очень в духе сидхе. Либо вы уводите разговор в сторону, либо отвечаете точно на заданный вопрос, и ни слова больше. Никке не очень удавалось увиливать от ответов, так что он держался правды.
- Кто? – крикнул кто-то.
Никка посмотрел на меня, чего делать не стоило. Этим взглядом он дал понять репортерам, что я могу не захотеть назвать имя. Черт. Большинство женщин-сидхе не любят говорить о том, что они спали с кем-то из низших фэйри, но я этого как раз не стыдилась. Репортеры могли сделать слишком далеко идущие выводы, хотя никаких оснований для них не было. Проклятье.
Проблема заключалась в том, что Шалфея на сцене не было. Он не был сидхе, и его королева потребовала его к себе. Да и наша королева не желала, чтобы он присутствовал на сцене. Говоря словами Андес, «Оральный секс, ладно, но трахать тебя он не будет. Эльф-крошка, плевать, какого он там роста, не усядется на мой трон». Так что Шалфею пришлось держаться подальше. Что придавало делу дополнительный интерес.
- Третий, или четвертый, если точнее, - поправилась я с улыбкой, - здесь отсутствует. Он не уверен, что желал бы внимания прессы.
- Он тоже ваш любовник и потенциально – король?
- Нет.
Это было правдой.
- А почему? – крикнул кто-то из толпы. Я бы этот вопрос пропустила мимо ушей, но Никка ответил:
- Он – не сидхе.
О, преисподняя! Вопросы тут же посыпались градом. Я нагнулась к Никке и попросила его вернуться на прежнее место. Рис тоже удалился, пытаясь не расхохотаться. Наверное, это и вправду было смешно. Но Никку я буду теперь держать подальше от микрофонов. Я не стыдилась того, что было между мной и Шалфеем, но моя тетя вряд ли хотела излагать это прессе в подробностях. Ее это вроде бы смущало.
Мэдлин наконец отыскала вопрос, на который, по ее мнению, я захотела бы ответить. И ошиблась.
- Кто из них лучший в постели, Мередит?
Я поборола желание укоризненно взглянуть на Мэдлин. О чем она думала, принимая такой вопрос?
- Посмотрите на них. Разве можно выбрать только одного?
Смех в зале. Но от темы они отступать не желали.
- Нам показалось, что вы предпочитаете Мороза остальным, принцесса.
Это не было вопросом, так что я не стала отвечать. Другой репортер сказал:
- Пусть так, принцесса, но если не один, то назовите нескольких.
Это было хитрее.
- Каждый, с кем у меня был секс, для меня – особенный.
И это было правдой.
- А со сколькими у вас был секс?
Я наклонилась к самому микрофону.
- Не могли бы вы просто сделать шаг вперед, джентльмены?
Рис, Никка, Дойль и Мороз послушно шагнули вперед. Всего трое еще присоединились к ним. У Галена кожа была почти такая же белая, как моя, но при определенном освещении в его бледности проявлялся зеленый оттенок. А вот кудри его были зелеными при любом освещении, и только в темноте они казались просто светлыми. Он остриг волосы чуть выше плеч, оставив всего одну тонкую косичку – как напоминание о том, что когда-то они спадали до пят. Из всех мужчин волшебного народа только сидхе позволялось отращивать волосы до такой длины. Гален остриг волосы добровольно, в отличие от Адайра. Или Аматеона, который стоял рядом с Адайром. Густые рыжие волосы Аматеона были заплетены во французскую косичку, так что репортерам трудно было бы догадаться, что они теперь едва достают до плеч. Он подчинился приказу королевы быстрее, чем Адайр. Остричь волосы было наказанием, позором, этой угрозой королева добилась от них подчинения своему приказу – и это ясно говорит, насколько странным был поступок Галена. Он был самым младшим из Королевских Воронов, всего на семьдесят пять лет старше меня. Среди сидхе мы считались практически ровесниками. Я думала, что это открытое мужественное лицо – самое красивое в мире, с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать, а может, даже раньше. Я так хотела, чтобы отец помолвил меня с Галеном, но он выбрал другого. Та помолвка продлилась семь лет, но детей у нас не было, и наконец мой жених сказал мне, что я для него – слишком человек. Не настолько сидхе, как ему нужно. Что заставило меня еще больше недоумевать, почему отец предпочел его Галену.
Гален обратил ко мне прекрасные зеленые глаза и улыбнулся, и я улыбнулась ему в ответ. Как и прочие, он был вооружен до зубов, но в нем была мягкость, которую большинство стражей утратили за столетия до его или моего рождения. Он был готов отдать за меня жизнь, причем и в то время, когда я была ребенком, чего об остальных не скажешь. Но как политик он не стоил ничего, а при дворах фэйри это фатально.
Кто-то тронул меня за плечо. Я подпрыгнула и обнаружила Мэдлин, прикрывшую рукой мой микрофон. Она прошептала мне на ухо:
- Ты смотришь на него слишком долго. Не надо повторять инцидент с Морозом, правда?
Она с улыбкой повернулась к журналистам и включила микрофон у себя на поясе.
Мне пришлось еще какое-то время смотреть в сторону, а не на репортеров, потому что я покраснела. Я не слишком сильно краснею, особенно по людским стандартам. Кожа сидхе не краснеет так, как человеческая. Разумеется, отворачиваясь от репортеров, я была вынуждена смотреть на Галена. Иногда избежать смущения не удается, можно только выбирать, чего смущаться.
Мэдлин пояснила:
- Принцесса Мередит немного устала. Нам нужно понемножку сворачиваться с вопросами, простите, друзья.
Поднялся гвалт, снова ожили вспышки – что было некстати, потому что Гален подошел ко мне. Он опустился на колени передо мной, сбоку от моего кресла, но он был так высок, что репортеры все равно видели его голову и плечи. Он коснулся моего подбородка кончиками пальцев, очень нежно. Я подняла взгляд на него и тут же забыла, что на нас нацелены камеры. Он наклонился ко мне, и я забыла, что на нас смотрят. Я подалась вперед и легла щекой на его ладонь… И забыла обо всем на свете.
Я не знаю, как это объяснить. Мы месяцами спали в одной постели. Он был безнадежен в политике, и выказывать у всех на глазах такое предпочтение ему было опасно – для него же, - но я не думала ни о чем, когда мы поцеловались. Я просто не могла думать, а все, что я видела – это радость на его лице, в его глазах. Он любил меня с той поры, как мне исполнилось семнадцать, и любовь светилась в его глазах, словно ничего не изменилось, словно и дня не прошло с того времени.
Королева приказала мне не выбирать любимчиков. Она разозлится на меня, на него, на нас всех, но после «инцидента с Морозом», как это назвала Мэдлин, что это меняло? Я была неправа, но я все равно поцеловала Галена. Все равно хотела его поцеловать. Все равно в этот миг мир сузился в одну точку, и этой точкой было лицо Галена, его ладонь на моей щеке, его губы на моих губах.
Это был нежный, целомудренный поцелуй – может быть, он понимал, что если он даст себе волю, то я потеряю контроль над гламором, предохранявшим меня и Мороза от дурацкого вида. Гален отстранился, и в глазах его светилось знакомое мне выражение легкого удивления, словно он никак не мог поверить, что может целовать меня, прикасаться ко мне. Раз или два я ловила то же выражение в зеркале, на собственном лице.
- Мы тоже получим по поцелую? – В низком голосе слышался рокот волн. Баринтус двинулся к нам в водовороте собственных волос цвета океана. Бирюза Средиземного моря, глубокая синева Тихого океана, свинцово-синий цвет моря перед грозой, соскальзывающий в черноту, где вода глубока и густа, как кровь спящих великанов. Цвета текли и переливались из одного в другой, и его волосы казались такими же бесконечно изменчивыми, как сам океан. В давние времена он был богом моря. Только недавно я узнала, что он звался когда-то Мананнан Мак Лир, и это знание следовало держать в тайне. Сейчас он был Баринтусом, павшим богом моря. Он грациозно двигался по сцене, все его семь футов. Глаза у него были голубые, но с вертикальным зрачком, как у кошки или у глубоководного животного. На глазах имелось третье веко – прозрачная перепонка, защищавшая глаза под водой, - и оно часто мигало, если Баринтус нервничал. Сейчас оно дергалось чуть заметно.
Я подумала, догадывался ли кто-нибудь из толпы репортеров, чего стоило этому очень замкнутому мужчине потребовать поцелуя, выставить себя на всеобщее обозрение?
Гален сообразил, что повел себя недопустимо, и попросил прощения взглядом. К сожалению, читать на его лице было проще простого. И репортерам тоже. Королева сказала: «Никаких фаворитов». Похоже, мне придется доказать, что у меня их нет. А после того, что только что устроили мы с Галеном, это будет не просто.
Многие из окружавших меня мужчин могли играть на камеру, и это ни им, ни мне ничего бы не стоило. Баринтус был не из таких. Он дружил с моим отцом, и по американским стандартам, секса между нами не было. Даже в понимании Билла Клинтона. Если б я была на месте Баринтуса, я бы не шагнула вперед, но он придерживался более высокой планки в отношении правды, чем большинство даже не людей, а сидхе.
Я посмотрела Баринтусу в глаза, и поскольку я сидела, а он стоял, мне пришлось для этого запрокинуть голову.
- Если хочешь.
Я произнесла это легко и с улыбкой. Вот только мы с Баринтусом ни разу еще не целовались, а первый поцелуй не должен сниматься сотней камер.
Положение спас Рис.
- Если Баринтусу достанется поцелуй, то и мне тоже.
Дойль добавил:
- Тогда уж всем, чтобы необидно.
Баринтус чуть улыбнулся.
- Я склонюсь перед обстоятельствами, и получу свой поцелуй в уединенном месте.
- А Гален и Мороз свои уже получили, - проныл Рис, и сделал вид, что собирается открутить Галену уши, когда тот прошел мимо него, возвращаясь на прежнее место.
Баринтус поклонился с благородным изяществом и собрался скользнуть обратно, но это ему не удалось. Прозвучал вопрос:
- Лорд Баринтус, вы решили из «делателя королей» сделаться королем?
Ни один сидхе не назвал бы Баринтуса в лицо «делателем королей» - или королев, если на то пошло. Но прессе, увы, уши не открутишь.
Баринтус предпочел встать на колено возле меня, чем наклоняться к микрофону. В этой позе его голова оказалась почти на одном уровне с моей.
- Я сомневаюсь, что стану постоянным членом гвардии принцессы.
- А почему?
- Я нужен и в других местах.
Правда была в том, что прежде чем принять Баринтуса в Неблагом дворе после того, как Благие его выгнали, королева Андес взяла с него обещание никогда не пытаться занять её трон, даже если ему его предложат. Он был когда-то Мананнаном Мак Лиром, и королева, как и ее придворные, боялись его мощи. Так что он дал ей самую торжественную клятву, что никогда не сядет на её трон.
Он поклонился всем присутствующим и просто ушел обратно к стене, ясно дав понять, что с него на сегодня вопросов достаточно. Китто, полу-сидхе, полу-гоблин, вернулся на место еще раньше. Он был всего четырех футов ростом, и потому большинство журналистов изображали его ребенком. Он был достаточно стар, чтобы помнить, на что был похож дохристианский мир, но его внешность вводила прессу в заблуждение. Он выглядел очень заурядно в своих джинсах и футболке, с темными очками на глазах, бледной кожей и короткими черными кудрями. У королевы не было в запасе выходных костюмов для мужчин его роста. Королевской портнихе не хватило времени даже подготовить ему обычную перемену. Он тихонько устроился у стены.
- Принцесса Мередит, как же вы выберете мужа из этих роскошных мужчин? – спросил репортер.
- Приз достанется тому, от кого я зачну ребенка, - сказала я, улыбаясь.
- А если вы полюбите другого? Что, если вы полюбите не того, от которого забеременеете?
Я вздохнула и позволила улыбке уйти с лица.
- Я – принцесса и наследница трона. В королевских браках любовь никогда не бралась в расчет.
- Но ведь по традиции положено иметь одного жениха, пока не наступит беременность, и менять его, только убедившись в бесплодии?
- Да, - сказала я, мысленно прокляв этого знатока наших обычаев.
- В таком случае, почему у вас такой гарем из мужчин?
- А если бы вы получили такой шанс, вы бы им не воспользовались? – спросила я, вызвав смех. Но сбить их с курса не удалось.
- Вы выйдете замуж за того, кого не любите, лишь потому, что он стал отцом вашего ребенка?
- Наш закон высказывается на этот счет совершенно ясно. Я выйду замуж за отца моего ребенка.
- Кем бы он ни был? – не мог поверить другой репортер.
- Таков закон.
- А если одна из подруг вашего кузена принца Селя забеременеет раньше вас?
- В таком случае, по воле королевы Андес, он станет королем.
- Так это своего рода гонка?
- Да.
- А где сейчас принц Сель? Его не видели уже около трех месяцев.
- Я не сторож своему двоюродному брату.
На самом деле он был в заключении - за многократные попытки убить меня и за другие преступления, которые королева не желала даже называть двору. За кое-какие из них полагалась смертная казнь, но она выторговала у меня жизнь своего единственного ребенка. Его изолировали на полгода, подвергнув пытке той самой магией, которую он использовал против людей – потомков сидхе. «Слезами Бранвин», одним из самых тайных наших зелий. Это афродизиак, преодолевающий любую волю. Он заставляет вас сгорать от желания прикосновений, от желания разрядки. Селя приковали к стене и намазали «Слезами Бранвин». При дворе заключали пари, выдержит ли эту пытку тот слабый рассудок, с которым он родился. Не далее как вчера королева поддалась на уговоры одной из женщин его гвардии и послала ее утолить его жажду, сберегая душевное здоровье Селя. И тут же было совершено три покушения на мою жизнь и одно – на жизнь королевы. Это нельзя было счесть простым совпадением, но королева любила своего сына.
Мэдлин оглядывала меня с подозрением.
- Вы хорошо себя чувствуете, принцесса?
- Прошу прощения, я немного устала, кажется. Что, я пропустила вопрос?
Она улыбнулась и кивнула.
- Боюсь, что так.
Она повторила вопрос, и я пожалела, что все-таки расслышала его.
- Вам известно, где находится ваш кузен?
- Он здесь, в ситтине, но чем он занят в эту минуту, я не знаю. Прошу прощения.
Мне нужно было уйти от этой темы, и вообще с этой сцены. Я подала сигнал Мэдлин, и она закрыла пресс-конференцию, пообещав устроить фото-сессию через день-другой, когда принцесса окончательно выздоровеет.
Волшебное созданьице с бабочкиными крылышками впорхнуло в поле видимости камер. Фея-крошка. Шалфей, с которым я «спала», мог вырастать почти в человеческий рост, но большинство фей-крошек всегда были размером с куклу Барби, или даже меньше. Королева не обрадуется, узнав, что малышка показалась прессе. Когда журналистов пускали в ситтин, самые далекие от людского облика фэйри должны были держаться подальше от них, особенно от камер, под угрозой королевского гнева.
Фигурка была розово-голубой, с радужно-голубыми крыльями. Она пролетела сквозь строй прожекторов, прикрывая глаза маленькой ладошкой. Я думала, что она подлетит ко мне или к Дойлю, но она выбрала Риса.
Она спряталась в его длинных белых кудрях и прошептала что-то ему на ухо, закрываясь его шляпой, как щитом. Рис поднялся и подошел к нам, улыбаясь.
Дойль стоял совсем рядом со мной, но я не сумела разобрать, что прошептал ему Рис.
Дойль кивнул, и Рис первым покинул помещение, унося крошечную фею, так и оставшуюся в убежище его кудрей. Я хотела спросить, что же такое важное стряслось, что Рис не стал дожидаться ухода прессы. Кто-то крикнул:
- Куда вы, Рис?
Но Рис только махнул рукой и улыбнулся в ответ.
Дойль помог мне встать, и стражи сомкнулись вокруг меня разноцветной стеной, но репортеры не хотели нас отпускать.
- Дойль, принцесса, что случилось?
- Что сказала малышка?
Пресс-конференция была закончена, и мы проигнорировали вопросы. Может, стоило бы дать им какое-то объяснение, но Дойль то ли не считал это нужным, то ли не знал, что сказать. Его рука, на которую я опиралась, была напряжена, а значит, сообщение Риса его потрясло. Чего же все-таки боится Мрак?
Стена разноцветных широкоплечих мальчиков сопроводила меня со сцены и из комнаты. Оказавшись в коридоре, свободном от прессы, я прошептала:
- Что случилось?
Современная технология – чудесная штука, но мне не хотелось, чтобы наш разговор уловил какой-нибудь сверхчувствительный микрофон.
- В одном из коридоров у кухни лежат два трупа.
- Фэйри? – спросила я.
- Один, - ответил он.
Я споткнулась на своих каблуках, попытавшись остановиться, когда он продолжал тащить меня вперед.
- А второй?
Он кивнул.
- Вот именно.
- Что, репортер?! Кто-то из них пошел погулять?
Мороз наклонился к нам из общего строя.
- Это невозможно. Здесь везде заклятия, которые не дадут людям покинуть безопасные места внутри ситтина.
Дойль смерил его взглядом.
- Ну так скажи, откуда взялся в нашем ситтине мертвый человек с фотокамерой в руке.
Мороз открыл рот и закрыл его.
- Не могу.
Дойль качнул головой.
- И я не могу.
- Да, - протянул Гален. – Кажется, грядут неприятности.
В ситтине Неблагих фэйри лежал мертвый журналист, а толпа живых журналистов еще слонялась поблизости. Неприятности – было очень слабо сказано.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
Спасибо!
Date: 2005-05-20 11:57 am (UTC)Re: Спасибо!
Date: 2005-05-23 12:31 am (UTC)Рада, что понравилось!